Сражение в "Ла барраке"

Сражение в «Ла Барраке»

(Трагедия в стиле фламенко)

Фантастическая пьеса (в шести «фигурах» с прологом и эпилогом).

Действующие лица

Автор

Умолот Улюлюков (ведущий на радио)

Кустанай Армен-Захаряев (блогер)

Хосе (молодой жандарм)

Федерико Гарсиа Лорка, поэт

Квазимодо, преподаватель в ВУЗе

Легионеры, жандармы, политики, студенты, писатели, журналисты

Пролог

Стол в студии радиостанции. Лампы, микрофоны, за столом двое в наушниках – это ведущий и гость программы.

Ведущий. Добрый вечер, уважаемый радиослушатели! С вами я, Умолот Улюлюков, и программа «Для умных радиослушателей». Сегодня у нас в гостях известный блогеролог, филолог, культуролог и балаболог, ведущий ютуб-канала «Долбани меня калиткой, Галя милая моя» Кустанай Армен-Захаряев. Здравствуйте, Кустанай!

Кустанай (модно одетый хипстерок с боговдохновенным лицом). Здравствуйте, Умолот!

Ведущий. Ну что, Кустанай, умолотим в радиослушателей чем-нибудь умным?

Кустанай. Умолотим, Умолот!

Ведущий. Что ж, прекрасно! Я с удовольствием сообщаю, что сегодня мы будем говорить об испанском поэте Фредерико Гарсиа…

Кустанай. Федерико!..

Ведущий. Да, конечно! Тысяча извинений, конечно, Федерико! – Гарсиа Лорке – о его бессмертном творчестве и о его загадочной смерти! Напоминаю нашим слушателям, что они могут звонить на наш короткий номер и задавать Кустанаю вопросы по теме выпуска. Итак, я передаю слово нашему гостю и повторяю для тех, кто только что настроился на нашу волну – с нами Кустанай Армен-Захаряев и его любимый поэт Фредерико… Аххаха! Вы бы сейчас себя видели, Кустанай! Саечка за испуг! – Его любимый поэт Федерико Гарсиа Лорка!

Ведущий взмахивает рукой – из глубины сцены выбегает, роняя бутерброд, тореадор с гитарой, выдает короткое испанское соло и убегает, не забыв поднять бутерброд.

Кустанай (боговдохновенным голосом). Вся жизнь великого испанского поэта Лорки уместилась в короткий отрезок между двумя трагическими для Испании датами и закончилась! – тоже! - трагически!

Тореадор выбегает снова и выдает еще одно испанское соло.

Кустанай. Истинная трагедия жизни великого испанского поэта заключалась в том, что он изначально был обречен на гибель и знал об этом. И, зная об этом, писал так, как дано писать только великим – писал смело и свободно, писал без оглядки на возможные последствия.

Ведущий (значительно). Без оглядки!

Кустанай. Я поясню! – В середине двадцатых годов двадцатого века Лорка написал самое знаменитое свое стихотворение, стихотворение обличительное и громкое; стихотворение, которое сделало его гибель неотвратимой – антифашистское полотно под названием «Романс об испанской жандармерии»! Можно сказать, что с момента написания этого стихотворения судьба его была решена окончательно – и теперь уже ничто не могло предотвратить ужасной развязки! – лучший из сынов новой Испании выступил против всего косного, мрачного, страшного, тухлого, душного, едкого, гадкого, против всего заскорузлого, против того, что так понятно сегодня нашим соотечественникам, против того, что тянуло его страну назад – в ужасы инквизиторского мракобесия, фашистского изуверства. И фашисты не простили трибуну этого поступка; когда в результате переворота власть в Испании захватила хунта под руководством Франко – мясника, залившего кровью всю страну – в те страшные для Испании дни был казнён и Федерико! Он стал травой и цветами – как и предсказал когда-то!..

Ведущий опять дает отмашку – тореро повторяет номер с выскакиванием и гитарным боем.

Ведущий. И у нас есть первый звонок! Алло? Алло, здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста!

Голос. У меня вопрос к вашему гостю! Я профессиональный историк! Ехал в машине, слушал и сразу решил позвонить! Кустанай, почему вы всё время…

Ведущий. Алло! Алло, вас не слышно!

Голос. Почему вы всё время врёте?! Всё время врёте и порете дичь!

Ведущий. Эээ, право слово, неожиданно!

Голос. Врёте и сознательно потчуете слушателей вульгарнейшей ложью!

Кустанай. Эээ… Милейший правдофил, боюсь, это не мое призвание – общаться с хамами и провокаторами!

Голос. Вы слушайте, что вам говорят! Вы всего-то персонаж, а я, между прочим, Автор этой пьесы!.. Ваши трактовки просто беспомощны, а параллели, которые вы проводите с современностью, не выдерживают никакой…

Ведущий (торопливо). И мы прощаемся с нашим первым собеседником!

Голос. Вы не можете меня отключить! Я Автор!..

Ведущий. Мы прощаемся с вами, малоуважаемый «автор», и напоминаем всем, кто нас слушает, что наша программа называется «Для умных радиослушателей» - потому всех прочих мы просим не беспокоиться. У нас есть ещё звонок, и сейчас…

Ведущий не успевает договорить. Раздается шум, одиночные выстрелы, крики – Ведущий с Кустанаем подхватывают свой столик и резво убегают за кулисы.

Появляются жандармы в ремнях и разгрузках, в чёрных треуголках: они тащат четыре кровати, на одной из них раненый – видна окровавленная свисающая рука.

Жандармы. Держись, бро! Мы почти на месте! Не сдавайся, Эстебан! Доктор уже ждёт!

Жандармы с раненым добегают до края сцены и сбрасывают раненого за кулисы. Большая часть жандармов убегает, оставив кровати, на сцене остаются трое.

Фигура Первая.

Жандармы.

Комната в казарме – четыре железные кровати. Мы видим трёх жандармов – они расходятся по своим койкам. Вешают на спинки кроватей винтовки, снимают грязные разгрузки и треуголки. Видно, что они чуть держатся на ногах.

Один сразу заваливается спать.

Второй закуривает. Третий ложится на кровать, достает из-за ремня небольшую брошюрку – он начинает читать, закинув за голову руку.

Кровати стоят в ряд вдоль сцены – зрители отлично видят всех троих.

Хосе (молодой красивый жандарм). Ну ты подумай, а? (он лежит на спине, забросив ногу на ногу, и листает книжечку). Ты подумай, что он тут пишет, поганец! Диего! Эй, Диего! Да проснись ты, чёрт! Диего! (поворачивается на кровати, швыряет в товарища помазок).

Диего (мрачный жандарм постарше). Чего тебе?

Хосе. Диего! Ты же у нас умник и книжки читать мастак! А знаешь ты такого сеньора – Федерико Гарсиа Лорку? Знаешь?

Диего (потягиваясь). «Знаешь»? Я-то «знаешь». Ты-то откуда знаешь?

Хосе (вскидывая в руке книжечку). Так вот же! «Цыганское романсеро»! «Западное обозрение»! Диего. И где ты это взял?

Хосе. В сегодняшнем деле. Выпало из кармана подстреленного цыганского чёрта, который порезал Эстебана!

Диего. На пахитоски, что ли?

Хосе. На почитать! Не знал, что такое пишут в нашей стране!

Диего. Ну что там уже такого пишут?

Хосе. Про нас пишут! Про жандармов. Про гражданскую гвардию.

Диего. Да ладно тебе!

Хосе. Я же поэтому только и подобрал эту книжонку, что увидел! – ветер, понимаешь, налетел, она возьми и откройся на странице – а там название «Романс об испанской жандармерии»! Я и взял полюбопытствовать! Вот и спрашиваю у тебя – знаешь ты этого Лорку? Что за cabrón?

Диего. Да стихоплёт из богатеньких. Из наших краев, из Андалузии. Папаша у него не последний такой человек у нас.

Хосе. Ах, вот оно что! Из богатеньких, значит!

Диего. Ну да. Я его самого видал-то пару раз. Невысокий такой, невзрачненький хромоножка. Говорят, хорошо пишет, да я не читал.

Хосе. Хорошо, говоришь? Ты бы взял да почитал, что он про нас настрочил.

Диего. Что он про нас мог настрочить?

Хосе. Да уж настрочил. Вот, пожалуйста: пишет, что приехали, мол, жандармы в Херес де Ла Фронтера и устроили там кровавую бойню. Сожгли город, всех постреляли, какой-то девке сиськи отрезали.

Диего. Что-что-что? Что-то я про такое не слышал. Чушь какая-то! Мануэль! Мануэль, ты что-нибудь знаешь про какие-то убийства в Хересе де Ла Фронтера?

Мануэль (ворочаясь на кровати). Отстаньте вы со своими глупостями! Только заснул! Катитесь к чёрту!

Диего. Мануэль!

Мануэль. К чёрту, сукины дети! Это вы съездили, как на охоту, пострелять, а я вторые сутки ни в одном глазу! Друзья, называется!

Диего. Ну ты понял? Раз уж Мануэль не в курсе, значит, брехня! Не было такого, да и быть не могло. Утка!

Хосе. Утка, да? Я бы спросил с этого вашего сеньора Лорки за такие утки!

Диего. Отчего это с моего? Он мне не amigo, не compañero. Мало ли, кто чей земляк.

Хосе. Зла не хватает! Мы же, правда, сутками трясемся в сёдлах, по этой проклятой жаре, глотаем пыль, живём в казармах, мотаемся по всей стране, подвергаем себя опасности, как в нынешней облаве, а какой-то богатенький сынок, cabrón вонючий, поливает нас грязью!

Диего. Сейчас он тебе ещё больше понравится: у нас болтали, что он вроде того… maricón!

Хосе. Кто бы сомневался! Такое только maricón мог написать – если Эстебана починят, надо будет ему дать почитать – про то, какие они хорошие, эти бандиты-цыгане, что едва из него все кишки не выпустили, и про то, какое мы зверьё!

Диего. О-хо-хо… Ладно, дай-ка мне почитать тоже! Раздразнил ты мое любопытство…

Диего и Хосе выходят на передний план, глядят в книгу. К ним с проклятием (А, чтоб вас!) подходит Мануэль, а потом и другие жандармы, включая забинтованного Эстебана и доктора, который везет на Эстебаном капельницу. Все втыкаются в книгу.

Свет в казарме гаснет.

По авансцене фирменной походкой тореадора проходит собственно тореадор с гитарой, брякая грозными аккордами.

Фигура Вторая.

Армия.

Загорается свет. Теперь кровати стоят в ряд – торцом к зрителям – они переделаны под длинный стол, столом и являются. С обеих сторон длинные скамейки. На заднем плане военные карты с городами Марокко и обозначением военных лагерей.

На скамейках офицеры в форме Испанского Легиона. Во главе стола Генерал с железной рукой и коллиматорным прицелом вместо глаза. Сильно накурено.

Майор Маноло Вальенте (стоя с оловянной кружкой в руках и покачиваясь). В этот день!.. В этот день – ровно десять лет назад!.. Этот день…

Офицеры (хором). …Стал твоим вторым днём рождения!

Маноло. Да!.. Я сейчас расскажу вам, как это произошло!

Офицеры. Как это произошло, Маноло?

Маноло. Это случилось во время драки за Хаен! Я со своими храбрецами оказался отрезанным от основных сил, и нам пришлось биться в окружении. Боеприпасы подходили к концу, а эти чёртовы рифы всё лезли и лезли вперёд! Они лезли… они из кожи лезли, чтобы взять нас живыми! Мы бились врукопашную! Вокруг меня падали мои солдаты! И тут я…

Офицеры (хором). …И тут ты мысленно со всеми попрощался!

Маноло. Ну да! То есть нет! Не то, чтобы со всеми! В смысле, не по именам! В смысле, наверно, да, я подумал «Прощайте, все»! Ни на что другое…

Офицеры (хором). …Ни на что другое у тебя не было времени!

Маноло. Не было! Вот не было! Я видел, что меня изрубят в куски через секунду! И тут я услышал…

Кто-то из офицеров. Господи, что же он услышал? Что услышал наш храбрый Маноло? Может быть, он услышал над собой пение Богородицы?

Офицеры (хором). Нет!

Кто-то из офицеров. Может быть, он услышал, как апостол Пётр гремит ключами, чтобы открыть ему двери в Царствие Небесное?

Офицеры (хором). Нееет!!!

Кто-то из офицеров. А что же, что услышал наш Маноло?

Офицеры (хором). Viva la muerte! Да здравствует смерть!

Кто-то из офицеров. А кого наш Маноло увидел?

Офицеры (хором). Он увидел нашего Генерала!

Маноло. Да, чёрт побери! Я увидел нашего Генерала! В огне! В дыму! Я увидел нашего Генерала и услышал наш девиз: «Да здравствует смерть»! И с этим криком я родился во второй раз!

Маноло поднимает кружку и поворачивается к сидящему во главе стола Генералу. И все поворачиваются к нему.

Маноло. За нашего Генерала!

Генерал (вставая и поднимая кружку). За Маноло! За Легион!

Все (вставая). За Маноло! За Генерала! За Легион!!!

В это время раздаются крики за сценой «Где Генерал? Срочно! Пропустите к Генералу!» На сцену выбегает молоденький лейтенант, на ходу застёгивая верхнюю пуговицу мундира. У него в руках газета.

Генерал (в сторону). Maldición!

Лейтенант. Ваше превосходительство!..

Генерал. В чем дело, мой мальчик?

Лейтенант. Ваше превосходительство! Разрешите обратиться?..

Генерал. Смелее, сынок! Ты что-то совсем побледнел под своим загаром! Легионеру это не к лицу! Обращайся запросто, не робей! Мы здесь все одна семья!

Лейтенант. Почта, Ваше превосходительство! Самолёт привёз почту!.. Ваше превосходительство! Господа! Там…

Генерал (раздраженно). Где – «там»?

Лейтенант (указывая рукой куда-то на север). Там, в Астурии!..

Задник сцены как бы занимается багровым пламенем.

Лейтенант. Красные устроили резню, господа! Там горят храмы и монастыри! Насилуют монахинь, убивают священников! Счёт жертвам идёт на тысячи!.. Там настоящая бойня…

Свет сосредоточивается на Генерале. Поднимается шум.

Офицеры. Измена!.. Измена!.. Нужно что-то делать! Мы должны что-то предпринять! Мы должны выступить! Ваше превосходительство! Мы выступим? Мы выступим, Ваше превосходительство?!

Генерал. Молчать!

Наступает тишина. Зарево разгорается. Генерал сжимает кулаки. Из темноты медленно выступают легионеры с винтовками.

Генерал (громко). Arriba!

Офицеры (хором). España!

Все. Arriba España! Arriba España! Viva la muerte! Viva la muerte! Arriba España!

Свет гаснет.

Фигура Третья.

Сражение в «Ла Барраке».

Посередине сцены стоит Федерико Гарсиа Лорка – на нем светлая рубашка и шейный платок. Большая часть сцены затемнена. К Лорке неуверенно приближается Автор.

Автор. Здравствуйте, сеньор Федерико!

Лорка. Здравствуйте! Позвольте пригласить вас в мой театр «Ла Баррака»!

Автор. Сегодня дают какой-то из ваших спектаклей?

Лорка. Я не знаю… (после паузы) Мне сказали, что сегодня будут играть «Дом Бернарды Альбы»… Я не хотел её ставить на этой сцене, но меня уговорили… Правда, я почему-то не узнаю актёров. И публика… очень странная!..

Зажигается неяркий свет. По обеим сторонам собеседников сидят рядами, лицом друг к другу молчаливые вооруженные люди.

Лорка. Ночь полна карабинов…

Раздается свисток, похожий на свисток судьи, подающего сигнал к началу матча. Слева загорается светлая табличка с надписью «Ларго Кабальеро».

Ларго Кабальеро. Когда мы победим, не вздумайте ждать пощады!

Раздается свисток и справа загорается табличка с надписью «Агилера». Он выходит вперед, набивая ногой футбольный мяч.

Агилера (считая удары). Девяносто шесть, девяносто семь… девяносто… м-мм… девять… сто!.. Мы будем убивать, и убивать! Я готов принести в жертву треть мужского населения ради спасения Испании!

Свисток звучит в третий раз. Слева загорается табличка «Мануэль Асанья».

Мануэль Асанья. Жизнь одного республиканца важнее всех монастырей и храмов Испании.

Снова Свисток. Справа появляется Генерал.

Генерал. Да здравствует смерть! Да погибнет разум! Расстреляй своего отца, если он пойдет против Испании!

Две чёрные фигуры появляются из трибун слева, толкая перед собой человека. Они толкают его к авансцене.

Чёрные фигуры. Хосе Кальво Сотело?

Сотело. Да.

Чёрные фигуры. Вы арестованы. Прошу – с нами.

Сотело. А в чем, собственно, дело и по какому праву? Вы кто такие вообще?

Чёрные фигуры. Мы – власть!

Убивают Сотело. Выбегает Пассионария в красном бикини с красным флагом, выделывая непристойные па.

Пассионария (с визгливым хохотом). Можно убить сто невинных, главное – чтобы виновный не ушёл!

Сверху раздается голос: «Над всей Испанией сегодня безоблачное небо»!

Свет ярко освещает ряды вооруженных людей: они вскидывают винтовки и клацают затворами.

Автор (кидаясь на пол). Ложитесь, сеньор Федерико!

Звучат залпы: дым, огонь.

Раздается крик, подобный птичьему – и окровавленный Лорка падает.

Звучат взрывы, выстрелы.

Пассионария. No pasarán! Они не пройдут!

Правые напирают. Падают убитые.

В числе сраженных бойцов Республики мы узнаем бывшего жандарма Хосе. Он хватается левой рукой за грудь и медленно опускается на колени.

Остальные республиканцы скрываются за кулисами. Правые добивают раненых штыками.

На сцену, осторожно ступая между трупами, выходит Франко.

Тишина. Только прожектора гудят.

Франко. Hemos pasado! Мы прошли!

Сверху падает, разворачиваясь, огромное полотно красно-жёлто-красного флага Кастилии. Звучит гимн "Marcha Real".

Фигура Четвертая.

В отеле «Флорида».

На сцене с полутьме столики. За ними неясные фигуры. Один столик ясно освещен. За ним сидит тореро и ест похлёбку. Входит Автор.

Автор. Здравствуйте, сеньор!

Тореро. Салюдас, камарад! Какой я тебе «сеньор»? Мы нынче все «товарищи» и друг с другом на «ты», запросто.

Автор. Да, правильно! Здравствуй, товарищ! Мне бы с кем-то поговорить… я, видишь ли, из газеты!

Тореро (не отрываясь от трапезы). Газет в мире много. Твоя газета – это правдивая газета, товарищ? Кого она представляет? Фашистов, анархистов, троцкистов, сталинистов, либерал-демократов, клерикалов, атеистов, монархистов, флористов или, может быть, кубистов?

Автор. Я из правдивой газеты. И представляет она тех, кто хочет написать правду об Испании.

Тореро (не отрываясь от трапезы). И что я могу сделать для твоей правдивой газеты, товарищ?

Автор. Я, товарищ, только что приехал, и, как уже и сказал, товарищ, хотел бы во всем, что у вас тут происходит, разобраться сам.

Тореро. Вряд ли я смогу тебе быть особенно полезен, товарищ. Тебе лучше поговорить со своими коллегами, которые тоже приехали сюда, чтобы писать правду. Их тут тьма тьмущая, товарищ. Как и правд, о которых они напишут.

Автор. Я, к сожалению, никого тут не знаю, товарищ.

Тореро. Это не проблема, товарищ. Учитывая количество понаехавших, ты обязательно с кем-нибудь да познакомишься. Сегодня все интересуются Великой Испанской Корридой.

Автор. Корридой?

Тореадор. Я образно. Я, видишь ли, товарищ, матадор. А сказать я хотел то, что Испанские сезоны популярны. Все хотят видеть, как испанцы убивают испанцев. Многие желают участвовать. Едут со всего мира. Но осуждать их не стоит – предлоги, товарищ, всегда благовидны. А мы всегда благодарны. С удовольствием водим туристов по самым увлекательным аттракционам и пострелять всегда даём. Разве не приятно будет тебе, товарищ, вернуться домой в чёрно-красной пилотке или берете, с бандерильями под мышкой, приехать загорелым и возмужавшим, и рассказывать восхищенным дамам, сколько испанцев ты грохнул во имя защиты… сам выбирай, чего! – хоть бы Республики, например! – рассказывать, передавать им пачки свежих, недавно отпечатанных, фотографий, присматриваться и с удовольствием констатировать – намокают!

Автор. Я здесь не за этим.

Тореро. Все не за этим. Вон, товарищ, посмотри туда! – видишь там долговязого инглеза с перевязанным горлом и рогами, торчащими из башки? Да-да, который кашляет! Да, туберкулёзника! Тоже приехал не за скальпами. А знаешь, за чем? За правдой, и – внимание! – чтобы помочь братьям по классу (презрительно фыркает)! И ведь считает себя умником!

Автор. Хм, понятно… Ну, ладно, а вон та пара за дальним столиком – они зачем приехали?

Тореро. Это рыжая-то девка и усатый боров? Экстремалы. Каждую ночь устраивают в своем номере такое, что отель трясется, как от обстрела. Мы даже путаем: это снаряды фашистов, или наши молодожёны испытывают постель на прочность. Насколько я понял, парень собирался поохотиться на саблезубых тигров, да жена его не отпускала – тогда он подцепил кралю поебливее и приехал сюда вроде как по работе. А и то: обстрелы и ненасытная рыжая ведьма – разве это не круче, чем охота? Он вообще… матадор в душе. Любит дёргать смерть за усы. Это – как наркотик. Я его прекрасно понимаю. Сам такой.

Автор. Ладно, а тот в углу?

Тореро. Который старательно не смотрит на усатого? Бывший кореш его. Он не любит дёргать смерть за усы. Он, дорогой правдивый товарищ, уже сыт по горло нашими делами. Ждёт билета, чтобы смыться побыстрее. У него дружка шлёпнули – причем, вроде как свои! – ну он и обиделся на то, что тут всё не так, как ему бы хотелось.

Автор. А тот?

Тореро. Рядом с которым сидит его ангел-хранитель и нервно курит? Этого накануне чуть не шлёпнули – и тоже свои! Он, дорогой товарищ из правдивой газеты, лётчик – в земных делах ему не разобраться. Да и мудрено: тут у нас что левые, что правые – бьются за хлеб и свободу для своих братьев. Вот скажем, братья Мачадо по-прежнему братья, но теперь уже враги. И таких полно, товарищ. Это просто – как болезнь. Но мести об этом помелом в салонах щекочуще приятно.

Автор. А сам ты что же, товарищ?

Тореро. Что «сам ты что»?

Автор. Ты тореадор, да?

Тореро. Точно так, товарищ из правдивой газеты.

Автор. Я слышал, большинство хороших тореро стоят за Франко, товарищ. Ты какой тореадор – хороший или плохой?

Повисает пауза.

Тореро. Я лучший!

Автор. Понятно… Может быть, ты расскажешь мне какую-нибудь правдивую историю для моей правдивой газеты? Например, про Лорку. Ты знаешь, как его убили?

Тореро. А ты разве не знаешь?

Автор. Нет.

Тореро. Тогда напиши в своей правдивой газете, что Лорку убили разгневанные местные жители. Ещё можешь написать про Луиса Москардо – сына толедского коменданта. Его тоже убили разгневанные местные жители.

На сцене появляется республиканский патруль и начинает проверять документы. Начинается фокстрот и суета. Усатый надевает боксёрские перчатки и устраивает драку. Рыжая девка визжит и бьёт сумочкой всех подряд. Ангел-хранитель подхватывает под мышку рассеянного лётчика и утаскивает его за сцену. Кашляющий и Бывший Кореш Усатого тоже смываются. Тореро выхватывает револьвер и с криком «Arriba España!» стреляет в патрульных. Те стреляют в ответ, тореадор падает в оркестровую яму.

Кого-то уводят.

Автор остается один. Он берёт салфетку и начинает что-то писать. К нему подходит Женщина.

Автор. Вы кто?

Женщина. Я ваша читательница. У меня к вам есть вопрос.

Автор. Какой?

Женщина. Я прочла ваше стихотворение о расстреле сына коменданта Толедо.

Автор. Какое стихотворение? (смотрит на салфетку, прячет её за спину). Ах, да!.. И что же?

Женщина. Я хотела спросить у вас…

Автор. Что?

Женщина. А как бы вы поступили на месте коменданта? Если бы вам сообщили, что вашего сына расстреляют, если вы не сдадите крепость, как бы поступили вы?

Автор. Почему вам это интересно?

Женщина. Потому что это очень сложный вопрос.

Автор. …Это очень простой вопрос.

Женщина. Это безумно сложный вопрос!

Автор. Безумно простой!.. Я немедленно сдал бы крепость! И я застрелил бы любого из своих соратников, кто попытался бы мне помешать!

Женщина. Спасибо…

Свет гаснет.

Фигура Пятая.

Триумф на экзамене.

Стол в студии радиостанции. Лампы, микрофоны, за столом двое в наушниках – это ведущий и гость программы, у которого берут интервью.

Ведущий. А вот скажите, Кустанай… Почему Испания? С чего вообще началась для вас испанская тема?

Кустанай. О, это, знаете ли, Умолот, отдельная история! Это, я бы сказал, такая история – что всем историям история!

Ведущий. Ну, расскажите же, расскажите всем нам – мне и нашим преданным радиослушателям, которые прямо сейчас нас радиослушают! – свою замечательную всем историям историю!

Кустанай. О, это, знаете ли, Умолот, такая история, что может где-то кого-то и возмутить, так что…

Ведущий. Это вы про людей вроде того, что звонил нам в начале эфира? Который представился каким-то там историком, каким-то там «автором»?

Кустанай. Да-да, про него, да, про него, родимого; про таких вот «авторов», которые, кстати, чем-то напоминают мне персонажа той истории, которую я собираюсь вам рассказать!

Ведущий. Мы слушаем вас, затаив дыхание!

Кустанай. Дело было давно. Я был молод, красив, я учился в университете, и мне предстояло держать экзамен по истории! И экзамен мне предстояло держать перед одним сумасшедшим профессором, которого мы, студенты, звали Квазимодо! Профессор этот, дорогие радиослушатели, вполне заслужил свое прозвище, поскольку был уродлив – уродливым были его манера общения, отношение к студентам, его отношение к чужому мнению, уродливым было его проклятое всезнайство…

Ведущий. Может, это он нам звонил?

Кустанай. Очень может быть, очень может быть – во всяком случае, такой же любитель хамских выходок! И вот этот уродливый во всех смыслах товарищ должен был решать, какую оценку мне поставить!

Ведущий. Это античная трагедия просто!

Кустанай. Да! Он уже зарезал четверых, о которых все думали, что уж они экзамен, ну, пусть, на троечку, но сдадут! – и наступал мой черёд…

Ведущий. О, Господи!

Кустанай. Это был не просто экзамен – это была коррида, бой быков, это была тавромахия! У меня в часах была шпаргалка – моя волшебная палочка, моя лампочка Аладдина; я прокручивал колёсико, и передо мной появлялись спасительные строки! Мне достались вопросы о причинах гражданской войны в Испании! И, как будто этого было недостаточно, там были подвопросы – что-то о последствиях войны и о репрессиях! Я не знаю, что бы я делал, если бы не мои магические часы, в которых, к счастью, были – правда, очень коротенькие! – ответы на эти вопросы, которые я тут же перенес на бумагу! А дальше начался настоящий фарс, одной из причин которого было то, что в тот день наш преподаватель этики – его звали Юрий Михайлович! – отмечал день рождения, и он зашёл к нашему Квазимодо перед экзаменом, и они приняли допинг!..

Ведущий. Это замечательно, клянусь своим микрофоном!

Кустанай. Да! А за ним прибежал, чуя неладное, декан, и таким образом, когда я вышел отвечать, напротив меня сидел такой трёхглавый дракон, причем одна голова была смешливая, другая смотрела на всё с величайшим подозрением, а главная была, без сомнения, готова на всё, как и положено отмороженной голове!

Ведущий. Мне кажется, наши слушатели тоже сейчас стонут от смеха и подозревают, что продолжение будет ещё интереснее! И, конечно, они тоже готовы на всё!

Сбоку загорается свет. За столом, рядом друг с другом, развалившись на спинках стульев, гордо сидят два профессора, а чуть в сторонке от них с постным лицом сидит декан. Напротив них спиной к зрителю, сидит Студент – его спина красноречиво свидетельствует о том, что он готов постараться ради хорошей отметки.

Квазимодо (громоподобно). Ну-с, коллеги! (Поворачивается к декану). Какие будут мнения?

Декан (вздрагивает). Ну-у… мне кажется… эээ… что всё сказано по делу?

Квазимодо (презрительно). Уж да!.. Вот уж это вы заметили верно, тонко подметили, ничего не скажешь… «По делу»! И будь это сказанное сказано в пятом классе средней школы, этого бы вполне хватило для получения твёрдой тройки!.. Включайтесь уже в процесс, Сергей Сергеич, задавайте вопросы!

Декан (нервно). Знаете, я, собственно, забегал к вам на минутку, и уже потратил времени больше, чем планировал! И раз уж так, то давайте уж вы лучше сами! (Убегает).

Квазимодо. Ыыы?.. Смотри, ушёл!.. Чего приходил? Непонятно!.. Юрий Мих-халыч! У Вас есть вопросы?

Этик. Ну, собснааа, хих… Я ждал как-то какого-то более развернутого ответа, что ли, я не знаю!

Квазимодо (свирепо кивает). Да-с! Именно!.. Хы-гым, гым!.. Молодой человек! Видите ли, эт-та… То, что вы нам тут рассказали, это даже не зарисовка… это даже не черно-белая картина! – Это, в общем и целом, вообще не картина – это какая-то записочка в отрывном календаре, каракульки на ладошке! И чудовищное упрощение! Вот вы упоминали о репрессиях и назвали такую фамилию: Лорка! А знаете ли вы, что этот самый Лорка очень не любил упрощений!

Этик. Не любил!

Квазимодо. Он, раз уж вы о нем вспомнили, не любил – и именно за упрощения – испанское фламенко, которое было просто рыночным вариантом более древних и сложных форм культуры, таких как сигирийя и канте хонде!.. Так что давайте-ка подробнее посмотрим ваш ответ! Вот вы говорите, что гражданская война началась, там, эээ, семнадцатого в семнадцать, началась с того, что фашисты напали на эту, хм-гм, прекрасную республику!

Этик (вздыхает). La Bona Vita, хих!

Квазимодо. Да! La Bona Vita!.. Ым-гым… То есть вы вот понимаете, что это вот такое объяснение, которое ни пса не объясняет? Вообще! Они, вы говорите, решили задушить республику? А почему?

Студент. Ну, мне кажется, это очевидно – они же хотели захватить власть!

Квазимодо. Захватить власть, да… Но для чего?.. Вот представьте себе, что вы – потомственный военный… Вы можете себе это представить?

Студент. Да, я могу! У меня отец полковник!

Квазимодо. Вот!.. Вот и представьте себе, что вы решили пойти по стопам родителя! То есть вот вы не к нам на факультет припёрлись – зажиматься с однокурсницами на задних рядах! – а пошли служить! Пошли служить добровольно! Пошли служить в горячую точку… в Африку, например! В такое место пошли, где запросто могут отвинтить голову! И были там… неоднократно ранены, неоднократно награждены, пользуетесь заслуженным авторитетом среди сослуживцев и подчиненных… Вот какая у вас сложилась жизнь!.. И вы вот по этой жизни кто?

Свет над экзаменационным столом тускнеет, а над столом в радиорубке делается ярче.

Ведущий. Ну-ну-ну-ну!

Кустанай. И он меня спрашивает «Вы кто»? А я и близко не знаю, что ему ответить! То есть у меня прямо крутится на языке, что при таком раскладе я – просто дебил, но я понимаю: этого – нельзя! И я судорожно пытаюсь решить: что делать? Что делать? И оборачиваюсь к Жанне, она сидит за партой у двери, и глазами – глазами вот так вот; вот так, смотрите…

Ведущий. Да-да-да-да!

Кустанай. Спрашиваю её глазами: я кто? А эти пока на меня не смотрят – потому что, вижу, Михалыч Квазимоде коньячка так подливает под столом, а Жанночка показывает мне какой-то листик, на котором я вижу рисунок: там какой-то длинный, тощий, на тощей кляче, с копьем, и мельница!..

Ведущий. О, я кажется, понимаю!..

Кустанай (торопливо). Вот и я смотрю – и понимаю! В том смысле, что в школе же читали что-то такое – отрывок про мельницы и вот это всё! И я поворачиваюсь к Квазимоде и говорю: я, говорю…

Ведущий. Дон Кихот!

Кустанай. Да, я прямо так и выпаливаю: я – дон Кихот!.. Вы не представляете, что сделалось!..

Ведущий. Я представляю!

Кустанай. Михалыч чуть бутылку не уронил!

Свет в радиорубке тускнеет, а над экзаменационным столом делается ярче.

Квазимодо. Что-что-что? Что вы сказали? Юрий Михалыч, вы слышали, что он сказал?

Этик. Да я потрясён! Хих!

Квазимодо. Послушайте, ну как же можно ошибиться в человеке! А я уже выгонять его хотел! Уже думал, что всё!

Этик. Festina lente! Festina lente, Прохор Назарыч! Торопись медленно! Хихихих!

Квазимодо. Да, молодой человек! В цвет! Правильно! Вы – дон Кихот! Вот почему вы берёте в руки оружие и вот почему вы поднимаете мятеж!

Этик. И вот почему вас поддержал сам Мигель де Унамуно!

Квазимодо. Ну что ж! Хорошо! Я прямо заинтригован! Продолжим нашу беседу! Будем доискиваться причин – как настоящие учёные!

Студент. Да, давайте копнём поглубже!

Квазимодо. «Поглубже», хм-гм, хорошо! Вы мне все больше нравитесь! Ну, смотрите: рассмотрим ситуацию подробнее… Итак: у нас в стране диктатура Мигеля Примо де Риверы! И есть даже какие-то успехи по модернизации, но потом их все съедает и сводит на нет кризис 1929-го года! Кстати, что это за объяснение тоже? – Абсолютно не выношу! – Какое-то заклинание, которое совершенно ничего не объясняет!

Студент (яростно). Вообще не объясняет! Ничего!

Квазимодо. Ну как бы то ни было… Давайте произведем такой… хым-гым… ретроспективный смотр…

Студент. Сейчас говорят «флешбэк».

Квазимодо. Да?.. Хм… Буду знать… Коллега!.. В общем: диктатура приказывает долго жить, и, как вы знаете, в Испанию из-за границы массово возвращаются всякие элементы, ранее уехавшие. Всякие: от социалистов-утопистов до анархистов-убийц. И, соответственно, общественная ситуация становится очень такая… хым-с, мымм, м-м… нестабильной она становится, скажем так!

Этик. Кстати, позвольте добавить: Лорка о своем времени говорил, что в мире борются уже не человеческие, а вселенские силы!

Квазимодо. Ну, правильно говорил!

Студент. Правильно!

Квазимодо. Поэты, они чувствуют эпоху – даже если не до конца её понимают! Конечно, борются! И, конечно, вселенские! Вы посмотрите, что творится в мире: в России, смотрите, монархия пала, в Германии монархия пала, в Австро-Венгрии монархия пала, и вот очередь дошла до Испании!.. Вселенские силы!.. И должен был быть какой-то катализатор всех этих вселенских событий! Спрашивается: где катализатор?

Студент. Да, где детонатор?

Квазимодо. Где тонатор?

Этик. И какие, какие, хих, версии, уважаемый коллега?

Квазимодо. Эт-та… хороший вопрос!.. Знаете!.. Если говорить непосредственно об Испании… то я думаю, что детонатором послужила конституция Второй Республики, принятая в 31-м году!

Студент. Я сам постоянно об этом думаю!

Квазимодо. Она на первый взгляд мало чем отличалась от других демократических конституций!

Студент. И тем не менее!

Квазимодо. И тем не менее дело было в ней! Она же прямо выводила из-под защиты государства и прямо объявляла козлищем католическую церковь! Которую назначили виновной в том, что происходило в этой, на тот момент чрезвычайно отсталой, стране! Ну, а последствия, как вы знаете, себя ждать не заставили! Вот вы же, молодой человек, в курсе, сколько было уничтожено святынь и священнослужителей!

Студент. Цифры до сих пор уточняются и обновляются!

Квазимодо. Общество целенаправленно раскачивалось! Сначала объявлялись радикальные реформы, от которых колотило одних; потом их притормаживали – начинало колотить других! Что до военных, то их целенаправленно толкали на мятеж! Ну, он и состоялся!

Студент (скорбя). Вот тебе, матушка, и Юрьев день!

Квазимодо. И не надо забывать! Не надо забывать, что этот раскол с войной не был преодолен! Вы посмотрите сами: оценки произошедших событий в обществе по-прежнему… хм, горячие оценки-то! Споры о Долине Павших идут до сих пор! Акт Забвения не заставил никого и ничего забыть! Сепаратистские настроения никуда не делись!

Этик. А вы, кстати, хих, видели, что после последнего своего визита в Барселону наш декан, их, хих, припёр оттуда и повесил у себя в машине каталонский, хих, каталонский флаг, я не могу!

Квазимодо. Да? Ну, вот, видите! Я же о том же и говорю: огонь тлеет под пеплом.

Студент. Ой, это всё ещё вспыхнет!

Квазимодо. А я про что? А мы же, казалось бы, живем в двадцать первом веке – пора уже научиться думать! Мы же всё с вами знаем о «цветных» революциях, о политтехнологиях, о том, как всё это делается – знаем то, чего наши предшественник не знали… И мы должны мыслить глобально, смело мыслить!.. И вот есть вопрос, который меня волнует… К которому я возвращаюсь постоянно, и я хотел бы к нему вернуться сейчас! Как вы полагаете… как вы полагаете… Если вы сможете на этот вопрос ответить, вы в моих глазах сразу становитесь лучшим студентом! Спрашивается: а кто же мог заложить в конституцию эту бомбу замедленного действия, эти положения против церкви, от которых воротило в том числе и республиканцев, кто мог посягнуть на становой, можно так сказать, хребет нации? Давайте вернемся к этому вопросу!

Студент. Да что там, Прохор Назарыч, возвращаться? – Мы же уже это рассмотрели!

Квазимодо. Какие силы могли стоять за этим… Это тот вопрос, который меня, как учёного, крайне волнует…

Свет над экзаменационным столом тускнеет, а над столом в радиорубке делается ярче.

Ведущий. Умоляю, продолжайте!

Кустанай. Он сказал это, возвёл очи горе и задумался. А я сижу – дурак дураком и даже не понимаю, о чем он спрашивает! Что мне делать? Я поворачиваюсь к Жанне, а она руками разводит! Но и показывает мне что-то при этом – ртом показывает, словно произносит что-то по слогам! Вот так показывает! Вроде три слога получается, но я не могу догадаться и показываю, что не могу, что, давай, подскажи как-то ещё! И она снова что-то беззвучно говорит и показывает двумя руками, как бы рисуя волнистые линии вниз от висков, и тут меня осеняет!.. И я поворачиваюсь к Квазимоде: а они с Михалычем сидят такие – голова к голове – я только слышу слова «За науку!», потом звяканье – и такие оба: - Глындь!

Ведущий. И в этот момент!..

Кустанай. И в этот момент я выпаливаю в этот дёрнувшийся кадык! – Прохор Назарыч! Я долго думал! Этот вопрос тоже не давал мне покоя, он… он лишал меня сна! И я пришёл к выводу, что за всем этим стоят… ЖИДОМАСОНЫ!!!

Ведущий. Занавес!

Кустанай. Занавес! Квазимодо давится коньяком – тот прямо вылетает через ноздри! – Жанна хватается за голову! – а этик падает с кресла, откинувшись назад!

Ведущий. А вы становитесь лучшим студентом!

Кустанай. А я становлюсь лучшим студентом и ВУЗовской знаменитостью!

Фигура Шестая.

И чёрен их шаг печатный...

На сцену вваливается шумная компания возбужденных людей, похожих на студентов. Кто-то из них открывает шампанское, кто-то раздает бокалы, извлекает из гитары мажорные звуки. На разные голоса они повторяют: «Федерико, победа! Федерико, поздравляем!»

В центре компании – Лорка, в белой рубашке, шея повязана платком. К нему подбегают репортёры, наводят на него фотоаппараты.

Репортёры. Что вы скажете о процессе, сеньор Лорка? Вы можете сделать заявление?

Лорка. Господа-господа! Позвольте нам пройти! Как видите, мы отмечаем победу, а это значит, что даже суд признал абсурдность выдвинутых против меня обвинений! Я был немало удивлен тому, что они вообще были выдвинуты! Я не сразу понял в чем дело! К счастью, судья оказался умным человеком, и дело закрыто!

Репортёры. Вас обвиняли в клевете на испанскую жандармерию?

Лорка. Вы можете себе это представить?

Репортёры. Сеньор Лорка, сеньор Лорка! Зачем вам понадобилось оскорблять гражданскую гвардию?

Лорка. Господа, высокий суд вынес вердикт, что в моих стихах нет ничего оскорбительного для гражданской гвардии! А теперь позвольте пройти!

Репортёры. Признайтесь: вы ненавидите Испанию?

Лорка. Я испанский поэт! Я им был, есть, и надеюсь, им и останусь!

Репортёры. Признайтесь, вы коммунист?

Приятели Лорки. Пропустите, чернильное племя, лживое отродьё! Вам сказали больше, чем вы заслуживаете знать!

Из глубины появляется другая группа людей, молчаливая и мрачная. Она пытается пройти наискосок к кулисам, но на минуту задерживается, рассматривая своих противников.

Репортёры. Это сторона обвинения! Сейчас мы узнаем правду! Сеньор, позвольте: только два слова!

Бегут ко второй группе, на ходу щёлкая фотоаппаратами, и вместе с ней исчезают за кулисами.

Один из приятелей Лорки. Надо сказать, Федерико был великолепен в защите! Я думал, что проклятый жандарм выиграет дело! Ведь в стихах так ясно сказано, о ком идёт речь!

Другой приятель. Убедить судью в том, что весь романс представляет собой библейский сюжет, и перенесён на испанскую почву с той целью, чтобы у испанцев был лишний повод вспомнить евангельские рассказы – этого никто не смог бы!

Третий приятель (цитируя отрывок заседания). - «А почему вы изобразили Иродово войско в образе жандармов, сеньор Лорка?» - «Я искал грозный образ! Разве вы не согласны, господин судья, что вид нашей жандармерии по-настоящему грозен»? – Гениально!

Первый приятель. Кажется, для Федерико теперь нет никакой необходимости уезжать в Мексику!

Лорка. Я никогда всерьёз не рассматривал перспективу отъезда!

Рафаэль Надаль (берет Лорку за локоть и отводит сторону). А может, стоило бы рассмотреть?

Лорка. О чем ты говоришь, друг?

Рафаэль. О том, что в Мадриде неспокойно! О том, что у тебя здесь много врагов!

Лорка. Да-да, Рафаэль, я знаю. И я так устал от всего этого… От ненависти, от политики… Я уеду домой, в Гранаду!

Рафаэль. Куда?

Лорка. В Гранаду!

Рафаэль. Как мне отговорить тебя!? Ехать в Гранаду опаснее, чем оставаться здесь!

Лорка. Родная земля не выдаст, мой друг! Она придаст мне сил!

Рафаэль. Ты в этом уверен?

Лорка. Я в это верю!

Их окружают весёлые друзья.

Друзья. Федерико! Почему ты так печален? Развеселись, Федерико! Рафаэль! Идёмте праздновать!

Лорка (Надалю). Я точно уеду, Рафаэль! А ты… Возьми мои рукописи! Пусть побудут у тебя!..

Он протягивает Надалю пачку рукописей, тот берет её, хочет о чем-то спросить, но тут свет гаснет. Освященным остается только небольшой пятачок у авасцены.

Лорка медленно вступает в пятно света. Он бледен, дышит прерывисто.

В темноте происходит движение, слышится топот. Потом становится тихо.

Вдруг из тёмной глубины сцены раздается свистящий шёпот.

Голос. Eh, carbon!

Лорка стремительно оборачивается. Никого. Голос раздается с другой стороны.

Голос. Eh, muchacho!

Лорка снова поворачивается. Никого. Но движение вокруг него усиливается.

Голос. Eh, puta!

По очереди появляются три чёрные фигуры в треуголках.

На первой белая маска смерти, на второй смеющая маска, на третьей маска плача.

Оцепенев, Лорка смотрит на приближающиеся фигуры. Фигуры сбрасывают маски, и мы видим разбитных небритых парней, по румяным потным лицам которых гуляют блудливые улыбочки.

Они начинают кружить вокруг Лорки, дразня его криками, стараясь осалить его сзади штыками своих винтовок и хохоча.

Мрак на сцене немного рассеивается. Мы видим еще группы солдат с винтовками, нескольких связанных людей и фары грузовика.

Один из конвоиров (кладет руку на шею Лорки). Eh, bastardo! Давай-ка вместе с остальными в грузовик!

Лорка. Куда? Зачем?

Второй Конвоир (берёт его под локоть). Там узнаешь!

Первый конвоир. Стой! Дай-ка ему бумагу! Пусть напишет своему папочке! – Чтобы выделил деньжат на нужды славной испанской армии!

Второй конвоир. Если ещё захочет увидеть сыночка?

Первый (осклабясь). Да, для этого! Сыночек, поди, тоже хочет увидеть папу! Вот пусть и напишет про деньги! Можно даже стихами!

Конвоиры хохочут. Они подсовывают Лорке карандаш и планшет и заставляют написать несколько строк.

Первый конвоир. Ну это же совсем другое дело! Сеньор Лорка решил стать на путь исправления и показать себя настоящим патриотом нашей благословенной Испании! Это ему зачтётся! А теперь марш в грузовик!

Лорку толкают к группе стоящих поодаль пленников, он спотыкается и падает. Один из конвойных помогает ему встать, и их глаза встречаются. Это Хосе, молодой жандарм.

Первый конвоир. Чего замерли? Грузите и везите, пока не рассвело!

Конвойные и пленники уходят в сторону фар. Оставшиеся закуривают.

Хосе, который тоже остался, подходит к ним.

Хосе. А куда их переводят?

Первый конвоир. Переводят? Парни вы слышали, он сказал: «Переводят»!

Все трое смеются.

Второй конвоир. Новенький!

Первый конвоир. Здесь никто и никого не переводит, новичок! Здесь возят на прогулки и угощают кофе, понял?

Снова смеются. Уходят, покачивая головами и посмеиваясь. Хосе медленно ходит по сцене.

Хосе. Любовь моя цвет зелёный… Любовь моя цвет зелёный… Как же там было дальше?..

Загораются фары грузовика. Мимо Хосе проходят сначала солдаты, а потом двое с лопатами.

Хосе. Эй! Вы уже вернулись? А где штатские?

Люди с лопатами смеются. Он смотрит им вслед. Расхаживает по сцене. Свет на сцене гаснет.

Хосе. Почему грузовик вернулся так быстро? Любовь моя цвет зелёный… Что же это такое?.. Меня не отыскали. Не отыскали? Нет. Не отыскали… Чёртов рифмоплёт! Зачем ему это было нужно?.. Я ведь и сам когда-то хотел с ним разобраться… Что-то здесь неправильно! Что-то неправильно!.. Любовь моя цвет зелёный… Зеленокрылая стая… предутренних звёзд утомленных… в небе плывёт, мерцая…

Голос из темноты. Eh, cabrón!

Хосе быстро вскидывает винтовку и стреляет. Свет гаснет полностью. Темнота наполняется гулом и, постепенно, раскатами далёкой канонады.

Эпилог.

Загорается свет.

За круглым столиком с двумя кружками пива сидят одетые в гражданское бывшие жандармы Диего и Мануэль. У одного из них пустой рукав, в другого – чёрная повязка на глазу.

Диего. А что Эстебан?

Мануэль. А что Эстебан? Чёртовы республиканцы прикончили его в Мадриде – тогда же, когда убили Хосе Антонио Примо де Риверу! В те дни расстреляли много народу.

Диего. Мануэль!

Мануэль. Чего?

Диего. Давай-ка обойдемся без этих дурацких словечек! «Чёртовы республиканцы»! Война давно закончилась! Я же не называю тебя чёртовым фашистом!

Мануэль. И то правда, товарищ! Какие мы теперь с тобой республиканцы или фашисты? Мы два отставных калеки – нам теперь только пить и вспоминать прошлое.

Диего. Да! Давай думать о себе, как о мушкетёрах двадцать лет спустя!

Чокаются.

Мануэль. Ты знаешь что-нибудь о Хосе?

Диего. Знаю ли я что-нибудь о Хосе! Я очень много чего знаю о Хосе! Я воевал вместе с Хосе!

Мануэль. Ты хочешь меня уверить, что такой парень, как Хосе, встал за Республику?

Диего. Удивлен, да? А оно, видишь, как обернулось… А знаешь, что послужило причиной?

Мануэль. Попал в плен и перекинулся?

Диего. Хорошего же ты мнения о нашем четвёртом мушкетёре! Нет, дружище, он не перекинулся. Он целый год сражался за Франко, но, видно, что-то в нём надломилось – и уже давно. И всё из-за этой книжки, которую он подобрал тогда, после облавы на цыганскую банду.

Мануэль. Что-то припоминаю. Ах, да! Лорка! Стихи про жандармерию. Хосе тогда крепко обиделся на сеньора поэта. Но война и этот счет закрыла.

Диего. Или открыла. Хосе был в Виснаре, когда Лорку расстреливали. Практически участвовал в этом. Тут-то он и стал задумываться да задумываться…

Мануэль. На войне это последнее дело.

Диего. Словом, он задумывался да задумывался, и однажды – бац! – и перешёл на сторону Республики.

Мануэль. Неужели причиной был этот расстрелянный Лорка?

Диего. Похоже на то… Он и сам начал пробовать пописывать какие-то стишки.

Мануэль. А теперь он где?

Диего. Там же, где Эстебан. Где Лорка. Где моя рука. Где твой глаз. Где многие.

Мануэль. А когда? Как?

Диего. На Эбро. В 38-м. Пуля попала прямо в сердце.

Мануэль. Понятно… Чёртов республиканец!

Диего. Заткнись, старый фашист!

Мануэль. И ты, чёртов республиканец!.. Если бы мы встретились тогда, я бы не посмотрел, что ты был моим другом.

Диего. Тебе чертовски повезло, что мы не встретились, товарищ…

Оба закуривают. Молча смотрят в зал. Свет над ними гаснет. Выходит убитый двадцать лет назад матадор и играет фламенко.

Конец.