Среди нелюдей и Елей

Филин.

Улицы Ели, как звали эту деревню, всегда были чистыми, несмотря на всё старание дождя и грязи испортить эту идиллию. Старался он часто, чуть ли не каждый день. Местный убогий по прозвищу Филин, которого так прозвали его за единственный звук, что он мог издавать, сидел на лестнице церкви и любовался столь редким солнцем и довольно щурился, будто собака которой добрый хозяин почесал за ухом. Ели гудели, ведь совсем скоро, возможно даже сейчас их ждало пополнение. Из большого города должен был приехать новый доктор. Прежний, дражайший Сократ, умер ещё весной, чем чуть не обрёк всю деревню на ту же судьбу. Среди малышни поползла корь, как бешеная крыса она перекусала всех и все малютки слегли в сыпи и жаре. Приезжий доктор помог страдальцам и сказал, что даст в городе знать, что в нашей прекрасной деревне нужен врач. Наш умелый охотник Эрик, уже два дня истреблял волков в округе, чтобы господин доктор безопасно пересёк кромешный и чернейший лес, что окружал Ели на мили вокруг. Когда-то давно, этот лес, со всем его могуществом и дремучестью защитил их от войны. Но и цену запросил не малую, никто не мог уйти из Елей, только на тот свет, к господу. Каждый кто землю тут имел пускал корни сам того не зная.

— А я говорю, -положил шапку на стол Софокл, голова над культурой деревни. — Нужно людьми быть, и дражайшему доктору, кем бы он ни был, сказать как есть. Если дом примешь, то навечно он твой!

— А если уйдёт? — ужаснулась Дездемона, хранительница морали Елей. — Мы и корь то одолели по случаю Господнему.

— Даже коли так, — передвинул протез Швейх, глава порядка и покоя. — Позовём другого.

— Будто они тупые, — усмехнулась Мата, ветеринар Елей. — Один сбежит, а второй и спросит: А первый чего сбежал? А мы что скажем? Врать будем?

— Врать плохо, — Дездемона покачала головой. — Нужно по другому. Мягче, умаслить. Но врать нельзя, сама знаешь.

— Знаю, — фыркнула она. — Будто мне охота несчастье на себя накликать. Но всегда можно, — она покачалась всем телом. — Сказать правду, но… По другому.

— Говори, — Гильгамешь поднял уставшие от болезни глаза, глава деревни оставался могучим и стойким даже в таком состоянии.

— Скажем… Что если останеться тут. Обоснуется. То и уезжать не захочет, будто что-то удерживать будет.

— Вариант, — пробасил Гильгамеш. — Но говорить не ты будешь.

— Почему?! — возмутилась она.

— Язык твой больно острый. Заколешь доктора, и поминай как звали. Диметра, ты будешь доктором заниматься.

— Как скажешь, муж мой, — Диметра нежно улыбнулась, её красота помогала пшенице всходить, а грядкам ломиться от овощей.

Дверь в ратушу отворилась и ввалился весь в саже и нефти Гефест.

— Глава! Генератор починен, и фурычит как новый, — отрапортовал он. — А вы чего все тут? Ещё кто-то помер?

— Сплюнь, мелюзга, — треснул протезом Швейх. — И так нас по пальцам можно пересчитать!

— Надеюсь не по твоим? — усмехнулся Гефест.

— Щенок, — подорвался Швейх и споткнувшись о себя повалился на живот. — Вот поднимусь я!

— Обождите помогать, вначале я свалю, — Гефест помахал и убежал.

— Ты цел, — Гильгамеш одной рукой поднял Швейха и поставил на ноги.

— Задета только гордость, -он отряхнулся.

— Нам нужно, — начал Софокл. — К Видару сходить, — все помрачнели.

— Нужно. Кто сам вызовется?

Все молчали.

— Значит сам пойду, — Гильгамеш накинул сумку и пошёл к выходу.

— Нельзя! — Диметра схватила его за руку. — Не в твоём состоянии!

— Другие, — пробасил он. — Не хотят. А глава должен делать то, что другие не могут. Иначе накой он глава?

В ратушу вошёл Филин и сделал поклон.

— Ух, — промычал он.

— Ты?

— Ух-ух.

— Не знаю. Бог и так тебя не пощадил. Не могу я на тебя такое бремя вешать.

Филин махнул рукой и улыбнулся.

— Точно?

— Ух!

— Просто передай, что свой человек придёт. Пусть несчастья не кличет на него.

— Ух, — Филин поклонился и пошёл бодрым шагом по длинной дороге что уходила в чащу.

Терн рос тут беспробудно, пробираясь сквозь него Филин оцарапал руку, ногу и живот. Когда он почти вышел к хате Видара поцарапал ещё и щёку. Капля крови упала на землю и в паре метров от него, шандарахнула молния, Филин осел на гузно и перекрестился. После чего мотнул головой и пошёл вперёд. Хата Видара была старой, но мощной. Могучие срубы дуба с колесо телеги толщиной венчали стены. Крыша, пусть и покосившаяся, возвышалась над ближайшей сосной. На коньке виднелся резной ворон, в очах которого были рубины столь яркие, что при каждой вспышке молнии озаряли деревья алым.

Филин поклонился и стоял так, пока дверь не скрипнула и не вышел Видар. Был он уже стар, в деревне говорили, что он старше Елей и те построили вокруг его хаты. Он посмотрел на Филина, после чего кивнул подойти. Филин подошёл, тот взял его за лицо и покрутил то из стороны в сторону.

— Не болен. Зачем пришёл? Беды хочешь?

Филин отрицательно помотал головой.

— Ух!

— Врачеватель?

— Ух-ух.

— Не буду я его трогать. Не до него мне. Как впрочем и не до тебя.

— Ух-ух-ух, — начал извиняться Филин.

— Брось, дитя. Тебя сама природа наказала. Куда мне до неё. Исцарапался весь, проходи, — повелел Видар.

Когда Филин зашёл внутрь в нос ударил запах трав. Каждый сантиметр стен что был не занят оберегами и тотемами был увешан ими.

— Чего как вкопанный, — Видар легко толкнул Филина. — Садись, -он кивнул на табурет, а сам подошёл к столу, взял ступку и закинув в неё травы и плеснув что-то из фляги начал мешать. — Я говорил, что терн нужно убрать. Даже коли ко мне не ходите, так коли пожар? Тут гореть не будет, — Видар кивнул на оберег. — А вас спалит до самой завалинки, — он кряхтя присел перед Филином и помазал царапину, тот застонал. — А ты думал хорошо станет? Если печёт, значит хорошо смешал, — после чего помазал брюхо и плечо. — Так то лучше, нечего с открытыми ранами, да по грязи бегать.

— Ух, — поблагодарил Филин и начал искать кошель.

— Не нужно, — помотал головой Видар. — Ты лучше послание передай.

— Ух, -согласился тот.

— Беда грядёт. Большая. И это, -он кивнул на стены. — Уже не помогает. Сил моих мало, стар я уже. Скоро уйду к отцам.

— Ух, — заволновался Филин.

— Сам уйду, никто помогать не будет, — успокоил он.

— Ух-ух.

— Что значит, как посмотреть?

— Ух, — пожал плечами Филин.

— Дурак, он и в лесу умней не станет. Просто передай, что сказал.

— Ух, — грустно сказал он.

— Когда помру, -Видар улыбнулся. — В деревне праздник будет. Ведь дураки думают, что это я несчастья и мор кличу. Будет им наука, — он осмотрел царапины Филина и кивнул. — Иди. И когда умру, — Филин поднял палец. — Это подскажет, -он снял оберег и протянул. — Будут спрашивать, не говори. Иначе, всё вбестолку.

— Ух.

— Пустая моя башка. Ещё одно, — Видар остановил уходящего Филина. — Когда уйду, вытащи у ворона глаза. Вон, видишь, там на крыше.

— Ух-уху, — патетично заметил Филин.

— Да знаю я, что немой, а не слепой. Это так, для проформы. Теперь иди, дитя.

Добравшись до ратуши, Филин застал там только Гильгамеша.

— Что сказал он?

— Ух-ух, — изображал руками он. — Ух-ух-ух!

— Помрёт?

— Ух!

— И беда придёт?

— Ух-ух.

Гильгамеш покачал головой.

— Старик совсем из ума выжил. Мало того, что беду да вечный дождь кличет, так ещё и угрожает. Пусть помирает, плакать не будем.

— Ух! -заспорил Филин.

— Не слушай его! — рявкнул Гильгамеш. — Дом видел?

— Ух, -согласился он.

— Вся тьма на стенах. Божкам своим кланяется, а те и рады единственному почитателю помочь!

— Ух?

— Правда. Он зло, и таким был всегда. От него одни несчастья.

— Ух, — расстроился Филин.

— Ты молод, -утешил Гильгамеш. — Ты хочешь видеть хорошее во всём. Это правильно и даже хорошо, — Гильгамеш мягко погладил его по голове. — Но нужно и… — Гильгамеш постучал себе по голове кулаком. — Понимаешь?

— Ух…

— Молодец. Иди и отлежись, эта бестия на тебя зло натравила и раны нанесла.

— Ух, — грустно согласился он и ушёл.

Гильгамеш.

Зависнув над умывальником он сплюнул сгусток, тот был красен и с белыми пятнами. Болезнь терзала его с весны, как раз как не стало Сократа. Он скучал по своему другу и иногда запирался в амбаре и жёг дурман, чтобы немного отдохнуть и поговорить. Вот и сейчас он как грузная мышь пробрался внутрь и заслонив засов кинул пучок на жаровню и поджёг. Аромат горелый быстро сменился мягким, нежным и сладким и когда истъба заполнилась дымом он глубоко вдохнул и боль отступила.

— Не выход это, голубчик мой, — он пришёл как и всегда.

Тень в халате сидела на дальнем табурете, разглядеть черты сквозь дым было невозможно.

— А что выход?

— Как я и говорил тебе всегда. К Видару пойти.

— Изыди, погань!

— Экак ты со старым другом. Я и обидеться могу!

— А что до обиды чёрта?

— Хорошо, — тень поднялась и начала удаляться.

— Сократ! Погоди, — Гильгамеш мотнул головой. — Побудь, немного.

— У тебя десять пятниц на неделе! -возмутилась тень.

— Семь.

— Что?

— Семь пятниц говорят.

— Я всегда был слаб в поговорках.

— Да, — Гильгамеш улыбнулся. — Грустно без тебя.

— Так вот он я!

— И выпить с тобой можно?

— Не стращяй, — грустно сказал Сократ. — Рука сквозь чарку пройдёт и больно и грустно.

— А если я сам?

— Пить в одиночку — алкоголизм. Всегда тебе говорил.

— Я умру? — прямо спросил Гильгамеш.

— Возможно. Коли к Видару не сходишь.

— Не пойду. Лучше сдохну, но не пойду. Не после… — у него потекла слеза и скрипнули зубы.

— Всё-всё, -успокоил Сократ. — Тогда уповай на доктора нового.

— Я привык уповать лишь на себя.

— В этом и беда твоя. Ты живёшь в тумане.

— Мы все там живём. Из-за Видара. Этот дождь, — Гильгамеш посмотрел на крышу и прислушался. — Капли как бомбы. И так каждый день. Солнце на десяток минут выглянет и всё.

— Да, с витамином Д, у нас явные проблемы… Прошу прощения — у вас.

— Скажи, — Сократ стал блеклым. -Что там? За смертью.

Ответом была тишина.

— Как я и думал, — Гильгамеш закрыл глаза и уснул.

Нанна.

Расколов полено, Гефест посмотрел на отражение в окошке дома. Поиграв мускулами и улыбнувшись своим усам, он вогнал топор в пень и зашёл внутрь.

— Всё сделано! — крикнул он.

— Ох, Гефестушка, как же хорошо когда в доме есть мужчина, — Нанна хлопнула в ладоши, от чего её длинная коса подпрыгнула.

— А по другому как? Никак! Мужик всегда должен быть, — улыбнулся во все зубы он.

— И то правда, — она взяла поленья и занесла в дом, Гефест увязался за ней.

Когда она нагнулась сложить их, он схватил её сзади и прижал к себе, она вскрикнула.

— Прикрати! — она вывернулась и схватилась за кочергу.

— Ты же сама этого хочешь, -засмеялся он. — Иди сюда, — он начал подходить и когда она махнула кочергой, перехватил её и отбросил в сторону. — Поверь, это будет быстро.

Позади послышался звук взедённого револьвера.

— Пошёл прочь, псина, — когда Гефест повернулся, то увидел Швейха, который наставил на него револьвер.

— Пан Швейх, — Нанна обежала Гефеста и спряталась за ним.

— Сгинь, или грех возьму.

— Какие все агрессивные, кочергами махают, пистолетами тычут. Сплошная агрессия, — когда Гефест почти вышел то обернулся. — Нечего гузном трясти, если любви не хочешь!

Он захлопнул дверь, а Нанна заплакала.

— Скот, — Швейх вернул курок назад и усадил девушку на стул.

Плеснув ей воды в кружку он дал ей выпить.

— Вот и заходи так за солью.

— Сам Господь у вас соль забрал, чтобы вы пришли, — сказала она и втянула сопли.

— Да коли Богу надо было, мог просто попросить, зачем же соль воровать? — улыбнулся Швейх.

— Зачем он так? Я думала он хороший, — Нанна промокнула лицо полотенцем.

— Всегда говорил. Шваль этот ваш Гефест. Но не верите мне.

— Теперь буду верить, во всём.

— Отдохни. Где батька твой?

— В доме культуры, пишет что-то вместе с Брагги.

— Добре. Пойду я тогда. А ты запрись, на всякий, — она кивнула и Швейх ушёл.

Филин.

Дождь лил не переставая, он рассматривал оберег что дал ему Видар. Камешек лозами перевязанный и с веткой закрученной кольцом. В дверь раздался слабый стук, Филин быстро спрятал оберег и поправив волосы открыл. На пороге стояла Веста, улыбнувшись во весь свой беззубый рот, она поклонилась.

— Ух? — спросил он.

— Не ведаю я шо спрашиваешь ты. Пришла рассказать сама, — она прошла внутрь.

Сама она была суха как ветка, что у печи годами лежит. Платье в горошек висело на ней как на чучеле, а платок на голове то и дело норовил сползти на глаза. Доковыляв до табурета, она уселась на него и довольно вздохнула.

— Старик помрёт скоро?

— Ух.

— Плохо это. Но… Делать неча, конец ко всем придёт. И его будет самым приятным.

— Ух?

— Говорюж, неведаю я шо ты лопочешь. Писать так и не сдюжил?

— Ух, — разочарованно ответил он.

— В былые года, всё лепшей было. И дождя не було. И злобы в ветре не чуялось. Слаб стал старик. Всё деревне отдал. Даже кровь свою. Но, — она посмотрела на Филина. — И он не безгрешен. Мало нас будеть скоро.

— Ух-ух?

— И что бы староста не казал. Но без Видара, деревню тьма накроет беспросветная. И ты, — она повернулась к Филину. — Хозяин тож мне. А чай де?

— Ух! -Филин завозился и поставил чайник на печь.

— То шо сотворил старик — непростительно, да и все мы хороши. Все ответим. А там, как Господь да Лес решит.

Филин поставил кружку чая перед Вестой.

— А на зуб чагой? — Филин закатил глаза и стал рыться в полке, чтобы найти вкусное.

Вакх.

Громкий и грузный стук, чуть не скинул Вакха со скамьи.

— Входите! Что стучите, будто дом снести хотите?!

— Я извиняюсь, — Сварог пригнувшись протиснулся в дверной проём и вошёл в дом.

— Сварожек, — Вакх подскочил и схватился за его руку. — Так пришёл, иль по делу?

— Делу. Мёд, две бочки. Вот, — он положил кошель на стол.

— Всё будет друг мой. Тока обожди, — Вакх скрылся в подполе.

— Сварог, — Фрейа кивнула ему.

— Яд. Нужен яд, от крыс. В кошеле есть на него.

— Сейчас намешаю, — Фрейа ушла в другую комнату.

Голова Вакха появилась из дыры.

— Помоги немного, друг, — Вакх приподнял бочку, всё лицо его было потным, а желваки устроили танцы.

Сварог взял бочку рукой и вытащил. Потом вторую.

— Мне б твои силы, — усмехнулся Вакх. — А то гляжу на тебя, и сразу букашкой себя отчуваю.

— Ты делаешь мёд. Вкусный. Это хорошо.

— И на том спасибо, -раскланялся тот.

— Вот, — Фрейа протянула завёрнутую бумажку. — Рассыпь по углам и заговор зачитай. На бумаге написан.

Сварог сложил отраву в карман, взвалил обе бочки на плечо и кивнув вышел.

Дурга.

Выйдя из хаты Род, деревенской повитухи, Дурга с мольбой посмотрела на небо. Её белое платье испачкалось грязью на подоле, чего не происходило никогда. Жилет в красивом орнаменте был с надорванной пуговицей, когда шла сюда то зацепилась за забор. Капли били по лицу, что давало хорошую маскировку слезам. Заперев за собой ворота она посмотрела в сторону и увидела Брагги, местного поэта. Он был одет в сюртук, шапку с пером и ботинки с загнутыми к верху носами. На спине болталась гитара.

Дурга сделала небольшой поклон.

— Милая прелестница, что забыла ты в столь странном для дитяти месте?

— Заносила я кое-что, — нервничая сказала она.

— Ну коли так, то и проблемы все уйдут. А коли нет? -он прищурился.

Она шмыгнула носом.

— Дитя, -он подошёл ближе. -Душой своей я вижу, что на твою упало бремя. Ты можешь рассказать, ведь я могила. Со мной уйдёт, любое слово, любая правда и печаль.

— Я сделала, кое-что плохое. Очень плохое.

— От подробностей меня избавь. Я выслушать хочу и помогать. И лишнего, мне кажется, нам лучше тут не знать.

— Не говорите папе, что я была тут.

— Мой рот замок, а клятва ключ.

— Спасибо вам, — она поклонилась и грустно поплелась в сторону дома.

Ваю.

Телега скрипела под весом мешков. Рынок Елиный был небольшим, и остановили воз они недалеко от ворот. Взвалив несколько мешков на плечи, они пошли мимо рядов.

— Ой гля какое! — Варуна наложила на себя алое с вышитым цветком платье.

— Красивое. Но нам нужно купить мяса и овощей, — заметил Вай.

— Да купим мы! А платье умыкнут, — Варуна поглаживала ткань.

— Варуна, -строго сказал.

— Ну конечно, — она отбросила рукав. — Всё для тебя и всегда для тебя. Что в койке, что на рынке.

Он вздохнул и повернулся к Гульвейг, сестры Фрейи.

— Сколько?

— За это? Мешка достаточно, — она кивнула на муку.

Ваю положил мешок рядом с ней, а ты открыв его и проверив муку кивнула.

— Продано, забирайте.

Варуна сняла платье с вешалки и наложив на себя покрутилась.

— Спасибо, милый, — она поцеловала Ваю и побежала к телеге сложить покупку.

Ваю поправил второй мешок и пошёл искать овощи. Остановился он напротив лотка с инструментами.

— По чём молоток? — спросил он у Агни, жены Сварога.

— За пол мешка отдам.

— Платье значит стоит мешок, а молоток половину.

— Что сложнее продать, всегда дорого стоить будет, чтобы наверняка.

Ваю вздохнул и отсыпав ей муки, побрёл дальше.

Диметра.

Хата Сократа осталась такой же, как и вдень когда она и Гильгамеш нашли его. На столе так-же стояла тарелка и аккуратно расставлены приборы. Сократ всегда был педантичным и добрым. Сложно было видеть этот дом пустым. В начале она сняла портреты со стен: мамы Сократа, его жены, сына. Все она сложила в коробку, после она поскидывала туда-же и мелкие вещи: бритву, зеркальце, зубной порошок и щётку. Пиджаки она просто сваливала на табурет. Брюки и бельё рассовала по мешкам. Ботинки выставила за порог. Залезла в погреб и убрала то что сгнило и тщательно вымыла каждую полку. Шкаф с лекарствами не поддался ключу сразу и ей пришлось открыть его силой. Проверив всё что было в нём, выбросила то, на чём срок годности ушёл. Когда хата стала свободнее от прижизненного, вытерла везде пыль и вымыла полы. Спустя добрых три часа мытья, она утёрла лоб и осмотрела чистую и готовую для нового доктора хату. Когда она уже было собиралась уходить, услышала звук. Каплю упавшую на пахнущую мокрым деревом половицу. А след за ещё одну и ещё, а через миг, будто ведро перевернулось и на пол полился поток, она вскрикнула и отпрянула. Когда она подошла к месту и взглянула вверх, то увидела дыру. Быстро укутав голову она побежала домой.

Гильгамешь сидел в кресле и читала, когда жена вбежала он обеспокоенно сложил книжку и поднялся.

— Нельзя там жить! — сказала она и стянула платок. — Потолок прохудился, и внутри не лучше чем снаружи.

— Починим, — успокоил её он.

— А доктор?

— Поселим у нас.

— В комнате Гулы?

— Других мест нет.

— Вытру пыль и там тогда. А ты сходи и глянь, насколько у друга твоего с домом плохо.

Афродита.

— Ты уже так выросла, — Швейх с любовью смотрел на Афродиту. — Двадцать лет — юбилей.

— Жаль ты не сможешь отметить с нами.

— Сама понимаешь, — он вытянул протез и порылся в кармане. — Вот.

Он вручил ей небольшой кулёк. Она развернула его и увидела красивый золотой кулон, на котором были потёртости в одном месте и букв которые были выгравированы не было видно.

— Ого, — удивилась она и примерила. — Ты уверен?

— Меньшее что могу дать, — он положил руку на сердце.

— Ты точно не сможешь прийти?

Швейх опустил глаза.

— Не нужно создавать, лишних подозрений. Ты же понимаешь.

— Да, -она взяла его за руку. — Всё равно спасибо.

Кусты позади них зашевелились и они отпрянули друг от друга. Эрик обошёл их и встав на колено вручил Афродите букет. Сам охотник был немного грязен, портупея была почти пуста, только два патрона были в ней. Рубашка была покрыта волчьей кровью, а волосы были слипшимися.

— Прости, что я такой грязный. Но очень хотел принести их тебе. Весь лес излазал, чтобы их найти.

Афродита не обращая внимания на грязь на руках, положила свои ладони поверх и улыбнувшись взяла букет.

— Даже розовенькие!

— Они были у болот. Чуть Господу душу не отдал, но достал.

Она погладила его по голове.

— Спасибо, любимый.

Он кивнул и поцеловал её колено.

— Вы такая прекрасная пара. Из тебя получился бы отличный солдат, Эрик.

— Спасибо на добром слове, пан Швейх.

Видар.

Чаща беспокоилась, сосны кренились чуть ли не заглядывая в окна.

— Да не подох я ещё, — махнул он в пустоту. — Что расшумелись?

Ветер стал сильнее и следующий порыв распахнул ставни, в дом ворвался запах гнили и смерти.

— Это ещё что за напасть? Я и так знаю, что пахнуть буду не очень, — он поднялся и выйдя на крыльцо осмотрелся.

Обойдя дом, он остановился. В чаще позади, сверкали два жёлтых волчьих глаза. Они стояли неподвижно и не моргали. Кряхтя, Видар спустился и подошёл ближе.

— Опять припёрся, стервятник? — в этот раз он стоял куда ближе чем ранее.

Обереги не подпускали его к хате или деревне ближе чем на тридцать футов. Но сейчас лишь одна полоса сосен отделяла его от границы деревни. Он был с голым торсом, в рваных почерневших от грязи штанах, босым и с волосами которые

скрывали всё кроме глаз.

— Я чую твою душу. Ещё чуть-чуть, — стервятник улыбнулся. — И я смогу полакомиться.

— Эх погань ты безмозглая. В моей душе столько яда, что подохнешь ведь.

— Я рискну. И дождь твой, больше не запутает меня.

Видар подхватил табурет и сел напротив гостя.

— Как ты не издох ещё?

— Пока есть желание, всегда будет жажда, а с ней будет и жизнь.

— Ни беса не понял. Но я ещё дышу, тварюка. И тебе не дам и шагу ступить сюда.

— Нить тонкая. Не канат как был прежде. Совсем чуть-чуть осталось, — оскалился он и у него потекла слюна.

— Зверюга, — Видар выхватил из сумки оберег и кинул. — Сгинь, Хорс!

Как только оберег коснулся его, тот взвыл, будто его калёным железом прижгло и скуля, встав на четвереньки умчался в лес.

Лес забеспокоился, ветки начали вздыматься ввысь и ветер принёс с собой звон нестройных колоколов которые прошептали:

Скоро…

Совсем скоро…

Чуть-чуть.