Среди Полых Холмов

Когда Сильвейн впервые увидела его, он был еще ребенком, лет десяти от роду. Черные мальчишечьи глаза смотрели из-под густой копны волос с любопытством. Он наблюдал за королевой сидов, стоявшей под старым вязом и заплетавшей длинную косу из волнистых, почти белых волос. Сильвейн знала, какое впечатление производит на людей красота сидов: вечно молодые, не увядающие, они приковывали взгляд всякого, кто случайно обнаружит их среди лесных троп. Многие сиды пользовались своей красотой, чтобы заманивать смертных дев и юношей, уводили в свои края и те пропадали бесследно.

Сильвейн никого прежде не водила в Полые Холмы. Однако мальчик, что встретился ей сегодня, смотрел так пронизывающе, что невольно королева подошла к нему, присела и вложила его ладонь в свою.

‒ Хочешь пойти со мной? ‒ спросила она, одаривая его самой светлой улыбкой, на какую была способна. Лицо мальчика просветлело, уголки губ потянулись наверх. В ответ он произнес твердое:

‒ Хочу!

‒ Тогда пообещай мне, что не издашь ни звука, пока мы будем там! Если тебя обнаружат ‒ тут же съедят.

Однако мальчик не испугался, не убежал, а только усиленно закивал, мечтая отправиться с королевой вглубь волшебного манящего леса.

За руку она вела его мимо заколдованной реки, бесшумно ступая по бархатному ковру мха; перепрыгивала по кочкам через лесное болото, густо заросшее багульником. Голубоватые огоньки сопровождали их и приветствовали в угодьях сидов – желанной, но запретной обители для любого смертного. Сильвейн наложила на мальчика чары невидимости, но издай мальчишка хоть звук ‒ все пропало. Только ребенок попался смышленый: с интересом озирался по сторонам, глядел на древесные жилища сидов, слушал их мелодичные песнопения, а вот еды не вкушал, памятуя, видимо, о предостережениях родителей, что есть в чудном краю сидов ничего нельзя ‒ иначе останешься их рабом навечно. За его храбрость и мудрость Сильвейн пожалела мальчика и решила вернуть в мир людей.

Когда она вывела его из Полых Холмов и сопроводила к границе леса, мальчик с надеждой спросил:

‒ Я увижу вас снова?

Сильвейн задорно хохотнула и пространно ответила:

‒ Кто ищет, тот всегда найдет.

И он нашел ее, много лет спустя.

***

Для Сильвейн годы тянулись, что дни ‒ незаметно, незримо. Зато для мальчишки, чью судьбу навеки изменила волшебная встреча с королевой сидов, годы оказались серьезным испытанием воли.

Сильвейн о том не ведала, но юный ученик-друид из деревни Друадат с той самой встречи искал ее, влекомый очарованием Полых Холмов. Как только солнце скрывалось за горизонтом, мальчик отправлялся в чащу, внимательно водя глазами по стволам деревьев: вдруг среди них мелькнет ее серебристое платье? Но королева еще долго не встречалась друиду, с каким бы пылом он ни искал ее средь лесных дебрей.

Время текло, мальчишка взрослел. И одним октябрьским вечером, когда юноша уже совсем отчаялся, он увидел королеву из своих грез. Он сидел и дремал под старым вязом, где впервые ее повстречал, как вдруг сквозь веки к нему пробилось яркое сияние, а самого друида окутал аромат луговых трав. Когда его лица коснулась теплая нежная рука, друид распахнул глаза.

Она стояла перед ним в длинном платье, переливающимся серебром, а волосы струились по спине, плечам, груди волнистыми змейками. Сильвейн не сводила с юноши лазурных глаз и загадочно улыбалась, все больше очаровывая юношу.

Она сразу вспомнила его, мальчишку, что нечаянно встретился в лесу. Будто еще вчера он ростом доходил ей до пояса, зато сейчас перед ней сидел длинноногий паренек, чьи глаза стали еще темней, а каштановые волосы вились до плеч. Навскидку он едва-едва достиг совершеннолетия, в то время как Сильвейн ничуть не изменилась.

Как только взгляды их встретились, Сильвейн поняла, что чувство, заставившее ее сердце екнуть, теперь с ней надолго.

‒ Скажи же, как тебя зовут? ‒ спросила королева, осознав, что ей жизненно необходимо знать имя этого красивого юноши.

‒ Альтамир, ‒ был ответ. ‒ А как я могу называть вас, лесная королева?

Она присела подле него на корточки, отчего длинные волосы укрыли осеннюю листву вокруг, и прошептала у самого лица, как если бы сообщала юноше большую тайну:

‒ Сильвейн. Меня зовут Сильвейн.

***

Альтамир приходил к старому вязу каждый вечер. Он находил истинное упоение в обществе Королевы сидов, она это чувствовала. Сильвейн была так не похожа на обычных девушек, и, по его словам, занимала все его мысли с десяти лет. «Никто и никогда не сравнится с вашей красотой» ‒ говаривал Альтамир в поэтических порывах, которые его нередко накрывали. Сильвейн забавлял его юношеский запал и нравилась искренность, с которой он одаривал ее словами, прежде не слышанными ни от кого другого. Среди своих соплеменников она была одинока, поскольку недосягаема ‒ будучи королевой, она не могла разбрасываться чувствами и искала лишь одного суженого, кому могла бы без опаски вверить свое хрупкое сердце. И уж никак она не могла представить, что им окажется смертный!

И тем не менее, с каждой ночью, проводимой в обществе этого черноглазого юноши, Сильвейн все четче понимала, как успела к нему прикипеть. Ей не верилось, что кто-то мог быть ей так беззаветно предан, как этот мальчик. С десяти лет он только и делал, что искал ее среди деревьев и зеленых холмов. Он видел о ней сны: каждую ночь она увлекала его в свои таинственные земли. И жили они там одни, долго и счастливо... Как бы Сильвейн хотелось, чтобы это было правдой! Но она знала: связь с человеком запрещена ее народом. А потому девушка изнывала от тоски, подспудно понимая, что однажды не сможет прийти на ежевечернее свидание. Ей нужно отпустить его, разорвать их связь, пока не стало поздно!

Однако ростки влюбленности уже проклюнулись внутри и безудержно росли. Едва завидев друида на их тайном месте встречи, она светилась все ярче, затмевая сиянье звезд. Так и сегодня, под светом растущей луны она нашла его у вяза и под руку увела к лесному озеру, спрятанному в скалистом ущелье. В озеро падали струи небольшого водопада, брызги от которого долетали до влюбленной пары, нашедшей здесь приют.

‒ Я очень люблю это место, ‒ призналась Сильвейн, перекрикивая шум воды и усаживаясь вместе с юношей на каменистом берегу.

‒ А я люблю тебя, ‒ ответил он ей, обескуражив своей прямотой.

Черные очи его прожгли Сильвейн насквозь. Казалось, внутри темных омутов его радужек полыхает огонь, и он вот-вот сожжет ее дотла. Но королеву сидов тянуло к этому огню, нутро ее жаждало сгореть, чтобы возродиться кем-то иным. И она поддалась искушению. Приблизила свое сияющее лицо и накрыла сухие губы друида своими, растворяясь в вечном блаженстве.

Никто не видел грехопадения королевы в ночи, а шум скалистого водопада заглушил ее томный вздох.

***

С каждой новой встречей королева сидов все больше теряла свое «я», видя себя кем-то другим. Ей грезилось, что она простой человек и век ее недолог, а значит нужно испить чашу любви сполна, пока позволяет время. Альтамиру же, напротив, мечталось приравнять свою конечную жизнь к бессмертию Сильвейн, чтобы никогда не познать горечи разлуки в смерти.

Они были такими разными, но желали одного и того же: сплестись в одно целое и никогда не терять друг друга.

Однако время брало свое. Некогда юное лицо Альтамира покрывалось налетом прожитых лет, а в темных волосах его то тут, то там промелькивали седые волоски. В день, когда друид обнаружил первые морщины, длинной бороздой пересекшие его широкий лоб, он пришел к Сильвейн в печали. Альтамир не смеялся шуткам своей прекрасной нимфы, не поднимал на нее черных глаз, не касался ее кожи, словно боясь заразить болезнью, имя которой – старение.

Сильвейн, не будучи глупой, сразу почувствовала его отчужденность. Приобняв друида за плечи, она тихо спросила:

‒ Расскажи, что тебя гложет?

Альтамир мог утаить многое, но только не от Сильвейн. И потому рассказал все, как на духу. Королева слушала его, а плечи ее опускались все ниже и ниже. Задорный огонек в ее лазурных безбрежных глазах погас.

‒ Черты мои грубеют, черствеют, а лицо подернулось первыми морщинами, как если б кто-то прошелся по нему граблями, ‒ изрек он обреченно. ‒ А ты всегда будешь юна и прекрасна, Сильвейн. Мне за тобой не угнаться... В конце пути я обернусь седовласым стариком, чьи веки скроют выцветшие глаза, и смотреть на меня тебе станет противно и больно. А вот ты... Ты никогда не изменишься, время не затронет тебя своей скорбной печатью. Зачем же тогда тебе, Королеве сидов, смертный друид, чей век совсем недолог? Зачем тебе тот, кто и в подметки не годится наследнице трона, кто недостоин даже глядеть в твою сторону?..

Выслушав пламенную речь взволнованного Альтамира, Сильвейн собралась с духом и улыбнулась ему как можно шире, прислушиваясь не к голосу разума, а только лишь к зову влюбленного сердца.

‒ Мне неважно, сколько седых волос ты будешь носить на голове, ‒ отвечала королева, нежно целуя ямку на его шее. ‒ Ведь твое сердце всегда будет молодо. И оно будет меня любить.

Сильвейн прикоснулась к груди друида, где ощущалось гулкое страстное биение. Альтамир впился в нее глазами и накрыл уста горячим поцелуем.

***

С тех пор минуло два лета ‒ прекрасных, чудных мгновенья, пронесшихся вихрем. Каждый вечер, как только солнце укатывалось за горизонт, влюбленные находили друг друга под старым вязом и увлекали под древесную сень, подальше от любопытных глаз. Каждый вечер они растворялись друг в друге, словно падая в темные неизведанные воды, и возвращались в свои дома свежими, обновленными. Живыми.

С Альтамиром Сильвейн и вправду оживала. Она сияла подобно звезде, озаряющей земли сидов в безоблачные ночи, а в груди трепетно прятала от всех сладостное чувство, страшась, что однажды кто-то заметит его и растопчет. Она понимала: если о них прознают, то покарают ее за преступление, совершенное в порыве страсти. Она также понимала, что уже пала так низко, как только возможно пасть королеве, но в те размеренные деньки Сильвейн это нисколько не заботило. Все мысли ее были заняты жгучими глазами и словами, что возлюбленный нашептывал ей у водопада. «Ты прекрасна, Сильвейн», «Я люблю тебя»... Альтамир говорил, что Сильвейн для него ‒ источник подлинного бессмертия. И хоть она знала, что друид заблуждается и что его ждет смертный удел через сотню-другую лет, не противилась этой мысли, не оспаривала его права так считать. Кто знает, может частичка ее любви и правда проникнет в его сердце и замедлит процесс увядания могучего тела? Но что будет потом? Об этом королеве не хотелось думать, не хотелось осквернять их светлое чувство червоточиной сомнения.

Однако скоротечность и непредсказуемость жизни сделала это за Сильвейн.

***

Каждый вечер они встречались под старым вязом в глубине леса. Но сегодня, накануне Мабона, Альтамир не пришел. Сильвейн стояла, стояла несколько часов кряду, неотрывно следя за стеной тернового кустарника, но ни одна ветвь его не шевельнулась. Даже ветер стих, замерев в немом ожидании.

Полная луна успела скрыться за кронами высоких деревьев, а небо ‒ озариться первыми рассветными лучами, но возлюбленный так и не явился повидать Сильвейн. Ее накрыло волной необъяснимой тревоги. Неужели в клане узнали про их тайные свидания? А вдруг Альтамира постигло суровое наказание, из-за нее, из-за глупой Сильвейн, вдруг возомнившей, будто любовь их достойна существования? В горле встал ком, а в голове застучало молоточками от страха за друида, коего она полюбила всей душой.

Так и простояла Королева под старым древом, терпеливо дожидаясь свою любовь. Но ни в ту ночь, ни в другие десять Альтамир не удостоил ее своим вниманием. Снова и снова Сильвейн возвращалась в обитель сидов опустошенной и как будто обездоленной. Она ощущала, как внутри нее все каменеет и отмирает, как вечные годы ее вдруг обретают конечную границу, предвещая скорую смерть от разбитого сердца.

Чутье не подвело Сильвейн.

***

Спустя месяц разлуки она не выдержала. Одним осенним солнечным днем, подмяв собственную гордость, Сильвейн покинула Полые Холмы, в надежде увидеть его, Альтамира, который посмел оставить ее в одиночестве и заставил страдать. Сильвейн спускалась вдоль реки с Холмов, бесшумно ступая по палой листве, точно призрак. Желая не привлекать внимания ни своих сородичей, ни диких зверей, ни нечисти, Сильвейн наложила на себя чары безмолвия и невидимой завесы, скрывшей ее от посторонних глаз. Так королева вышла к самой границе леса, примыкающей к Друадату, где среди грубо сбитых домишек и обитала ее любовь. Час или два Сильвейн упрямо глядела на ворота деревни, надеясь, что вот-вот промелькнет высокая фигура Альтамира, но друид словно испарился. Королева в ужасе представила, что он лишь плод ее разыгравшейся фантазии, морок, навеянный на нее по злому умыслу. Что, если ее чувства ‒ фальшивка, не более чем искусная магия ведьм, что обитали по соседству с сидами в старом ветхом замке? Она тряхнула головой и постаралась выкинуть эти мысли вон.

Когда солнце ушло из зенита, Сильвейн осознала, как утомилась стоять под деревьями и выслеживать того, кто, казалось, не желал ей являться. Горько вздохнув, она двинулась в обратный путь, не замечая, как слезы прокладывали дорожки по ее белым щекам.

И когда она вернулась к реке, то заслышала чей-то переливистый смех, там, за грядой ветвистого боярышника. Сильвейн знала, что его ягоды губительны для ее нежной кожи, а потому взмахом ладони повелела ветвям расступиться, и те повиновались. Войдя в укромное местечко, Сильвейн так и обмерла на месте. Перед собой она увидела двоих. Юную девушку неземной красоты, с блестящей на солнце кожей, и мужчину с темными, как уголь, волосами и глубокими карими глазами, которые не так давно смотрели на нее, Сильвейн.

Это был Альтамир.

Двое сидели на небольшой полянке, спрятанной от внимания сидов пышной порослью боярышника и рябины. Он знал, как сиды боятся этих деревьев, он все прекрасно знал... И потому пожелал затаиться здесь с той, чьего имени Сильвейн не знала, да и не хотела знать.

С юных лет ей твердили, что красивее дев-сидов не бывает. Однако глаза ее не обманывали: девушка, чей смех разливался по лесной обители, была так прекрасна, что у Сильвейн перехватило дыхание, то ли от ее красоты, то ли от слез, вставших твердым комом в горле. Эта девушка светилась изнутри так, как никогда не засиять Сильвейн. Сердце ее треснуло со звоном бьющегося хрусталя.

Каждый вечер она возвращалась к старому вязу, мечтая увидеть любимого и поцеловать. А он каждый свой вечер дарил другой. Все это время Альтамир любил не ее, а ведьму, чье премилое личико заставляло нутро Сильвейн сжиматься в тугой узел.

С губ королевы едва не сорвался крик, подобный воплю банши, когда Альтамир наклонился к безымянной девушке и нежно поцеловал. Не в силах выдержать его предательства, Сильвейн рванула сквозь деревья, позабыв снова раздвинуть жгучие ветви... Алые ягоды прожгли ее бархатную бледную кожу, тут же вскипевшую волдырями. Она со всех ног ринулась глубже в чащу, перегоняя ветер.

«Я проклинаю тебя, ‒ твердила про себя Сильвейн. ‒ Проклинаю на веки вечные, и пусть проклятье мое сведет тебя в могилу!»

Она завопила, не желая более терпеть этой боли. Вскричала так громко, что крик этот не мог не услышать тот, кто растоптал ее любовь. Крик донесся и до безымянной девушки: проник в самое нутро, коснулся ее тканей и костей, и прочно обосновался там, выжидая своего часа.

Волдыри на коже вскрывались и нарывали, сильно кровоточа. Сильвейн знала: наружные раны затянутся, как у всех сидов. А вот те, что внутри ‒ никогда. Никогда... Если проклятье ее обретет силу, и девушка действительно умрет, пусть то будет ее жестокой местью.

***

Дни тянулись нескончаемой вереницей, увлекая Сильвейн по своим водам, а ей хотелось лишь одного: утонуть в них, забыться вечным сном. За днями потянулись годы. И один был горше другого.

В конце буйного и жаркого мая, когда Сильвейн прогуливалась по угодьям фэйри, Альтамир нашел ее. Она сидела на большом валуне, по ту сторону шумной реки, чьи воды были так же черны, как глаза заметно постаревшего друида. Темные очи смотрели на нее из-под кустистых бровей, подбородок зарос бородой. Она едва узнала его, но сердце королевы надрывно екнуло. Ей понадобилась недюжинная выдержка, чтобы не кинуться искать его объятий. Сильвейн невозмутимо сидела на валуне, чесала гребнем свои длинные волнистые локоны, сверкающие в солнечных лучах, что пробивались сквозь древесные кроны. Альтамир одним махом перебрался поперек шустрого течения и достиг берега Сильвейн. Смотрел он печально, взволнованно, явно терзаясь каким-то страшным чувством.

‒ Здравствуй, моя лесная королева, ‒ изрек он надломившимся голосом, в котором она безошибочно уловила раскаяние и сожаление. ‒ Я пришел просить твоей помощи.

Внутри Сильвейн все перевернулось вверх дном. Помощи?.. Как он смеет заявляться к ней, девушке с поруганной честью, и просить о помощи, после всего, чему она стала свидетелем?

‒ С чего мне помогать тебе, друид? ‒ ледяным тоном осведомилась Сильвейн. ‒ Если мне не изменяет память, ты бросил меня, променяв на ведьму.

Альтамир, не собираясь тратить время на пререкания и явно куда-то торопясь, упал ей в ноги, бесцеремонно схватил ее ладонь и так крепко стиснул ее, что стало больно.

‒ Сильвейн, прошу! ‒ взмолился друид. ‒ Да, я виноват, я так виноват перед тобой и горько сожалею, что обманул тебя тогда... Но сейчас мне действительно нужна твоя помощь.

‒ Чего же ты хочешь? ‒ сухо спросила Сильвейн, не торопясь вырывать руки. Даже если он сейчас глубоко оскорбит ее, она хотя бы сохранит в памяти жалкие обрывки нежности, что ей достались.

‒ Моя жена, Дейдре… Она умирает, Сильвейн! Прямо сейчас она мучается, пытаясь произвести на свет двух моих детей, и силы ее иссякают на глазах.

Сильвейн так и обмерла. Умирает?.. Неужели то проклятье, которое она наложила, наконец начало действовать?

‒ Ты ведь колдун, Альтамир, и весьма могущественный, ‒ изрекла Сильвейн, отдергивая-таки руку и спускаясь с валуна. ‒ Тебе разве не под силу облегчить ее страдания?

‒ Ни моя магия, ни ведьмовская не помогла, Сильвейн! ‒ вскричал Альтамир. ‒ Иначе бы я не пришел к тебе.

Что-то внутри надломилось у королевы после его слов. В ответ ей хотелось уколоть его стократ сильней, нанести такую рану, которая бы не затянулась до скончания его дней и напоминала о той, кого он предал.

‒ Боюсь, ничем не смогу помочь твоей несчастной жене, ‒ обронила она небрежно, хотя внутренне содрогалась от собственной жестокости.

‒ Как раз ты-то, дитя сидов, и сможешь, ‒ умоляющим тоном продолжал просить Альтамир.

Сильвейн отошла от друида на пару шагов, готовясь уничтожить, раздавить тяжким грузом правды.

‒ Нет, Альтамир, не смогу, ‒ почти прошептала она, борясь с желанием развернуться и дотронуться до его лица. ‒ Потому что именно из-за меня она и умирает.

Альтамир медленно поднялся с колен. Лоб его прорезали глубокие морщины, голова замоталась из стороны в сторону.

‒ Что ты говоришь такое?..

Он не понимал. Или отказывался принять горькие ягоды истины. Но Сильвейн не хотела больше его жалеть. Ни его, ни его умирающую жену.

‒ Я прокляла ее, Альтамир. Когда увидела твое предательство, я ее прокляла. А проклятия сидов не имеют обратного действия, и ты знаешь об этом.

Слова обрушились на Альтамира как удары меча. Глаза его налились слезами ‒ такое Сильвейн видела впервые, отчего окаменевшее сердце ее дало трещину. Неужели он действительно так любил про́клятую ею ведьму? Стал бы он лить слезы по ней, по королеве сидов, если бы на месте Дейдре оказалась она?

‒ Я тебе не верю, ‒ почти прошептал он, мотая головой. ‒ Ты не могла... Та Сильвейн, которую я знал, никогда бы так не поступила.

Королева подобралась, выпрямила спину и твердо изрекла:

‒ Той Сильвейн, которую ты знал, больше нет. Она умерла в осенний день, когда ты подарил поцелуй другой.

В тот же миг Альтамир рухнул обратно на землю, подогнувшись под силой ранящих слов. Она сломала его, словно ветку, и возвышалась над ним каменным изваянием. Когда Сильвейн услышала его рыдания, то едва сдержалась, чтобы не зарыдать в ответ и не потерять лица.

‒ Я ненавижу тебя, королева сидов, ‒ выплакивал он каждое слово. ‒ Я тебя ненавижу...

Она более не могла ни смотреть на него, ни слушать. Сильвейн развернулась и унеслась прочь от рыдающего на берегу друида, чья жена вот-вот переступит черту между мирами живых и мертвых. Ненависть разверзлась в ней огромной язвой и все разрасталась и ширилась, уничтожая все живое на своем пути. Под голыми ступнями Королевы жухла трава и увядали едва-едва распустившиеся майские цветы. Все вокруг гибло вместе с ней и утраченным ею светлым чувством. Ненависть поглощала все, и теперь уже не различить, ее ли то была ненависть, или того, кого она некогда любила.

***

Смех Дейдре нескончаемо преследовал Сильвейн. Денно и нощно она слышала его отовсюду: в листьях деревьев, шуме травы, свисте ветра и птичьих трелях. Во сне смех ее оборачивался скорбным плачем, исполненным такой острой печали, что можно об нее порезаться. Но куда страшнее было видеть кошмары, как двое не родившихся детей терзали ее, Сильвейн, хватали за руки, рвали маленькими пальчиками ее сверкающее платье и ползли, тянулись к ней, уставившись слепыми глазами, будто новорожденные котята, и спрашивая: «за что?»

Чувство вины изводило Королеву, но признаться себе в страшном деянии мешала гордость. Все еще видя призраков собственных прегрешений в отражении воды, в ночной темноте, Сильвейн прожила пять лет. Однако призраки внезапно ожили в один июньский день.

Сильвейн обходила свои колдовские угодья вместе с двумя стражниками, как вдруг заметила на дальнем берегу реки высокого мужчину в черном плаще, с еще темной копной волос, густой длинной бородой и двумя детьми, бегающими друг за другом, пытаясь запятнать. Мальчик и девочка определенно были в родстве ‒ это видно по их светлым пшеничным волосам. А их искристый, заливистый смех обрушился на нее колючим воспоминанием.

Это был ее смех. То были ее дети.

Сильвейн почувствовала, как сердце остановило свой ход. Все еще силясь поверить в увиденное, она стояла в тени деревьев и наблюдала, как брат с сестрой носились вдоль берега, брызгались водой и смеялись.

‒ Все ли хорошо, моя королева? ‒ обеспокоенно поинтересовался стражник. Сильвейн ответила ему, не отводя взгляда от детей Альтамира:

‒ Все замечательно, дорогой друг. Все замечательно...

А когда голова Альтамира повернулась в сторону леса, Сильвейн там уже не было.

***

Тень проклятия больше не висела над королевой сидов, не омрачала ее жизни в Полых Холмах. Теперь она знала, что чудом детей смогли спасти ведьмы, хоть их мать, бедняжка, пала от проклятия Сильвейн. Также она знала, что лишила Альтамира его любви, отняла самое дорогое, что он имел, и была оттого удивительно довольна, боясь самой себя. А дети... Дети пусть будут ему напоминанием о предательстве, пусть долгие годы грудь его сводит приступом печали.

Так твердила себе Сильвейн, сидя у реки. Ровно пять лет назад, на этом же самом месте возлюбленный молил ее о помощи, а она отказала ему, обрекая на муки. И уж точно Сильвейн не ожидала пять лет спустя встретить его здесь снова.

Не веря глазам, она наблюдала, как друид, успев за прошедшие годы стать Верховным, широкими шагами пересекал неглубокую реку поперек. Когда он встал в мучительной близости от нее, Сильвейн встретилась взглядом с черными жгучими очами, в которых, казалось, не было жизни. Одна лишь тоска плескалась в них.

Чуть дрогнувшим голосом она спросила друида:

‒ Зачем ты пришел?

Альтамир долго не отвечал, словно изводя ее, и все смотрел, смотрел, прожигая насквозь...

‒ Увидеть тебя, ‒ ответил он огрубевшим голосом, похожим на сталь. ‒ Увидеть, как время обошло тебя стороной.

Сильвейн не знала, как расценивать его слова: пытался ли он тем самым ее задеть, обидеть? Или же ни с того ни с сего решил воспеть ее красоту? Неожиданно для себя, она растерялась.

‒ И как, я все та же?

Альтамир сделал шаг ей навстречу, становясь так близко, что она кожей ощутила его горячее дыхание. Сердце ее пустилось вскачь, как много лет назад.

‒ Ты все та же, ‒ прошептал он, не сводя глаз с ее розовых губ. ‒ Все также прекрасна.

Поддаваясь минутному порыву, Сильвейн потянулась к друиду. Отринув доводы рассудка, Альтамир потянулся к ней в ответ. Мгновенье ‒ и двое слились в поцелуе, в котором чувствовалась горечь впустую прожитых лет. Королева сидов и Верховный друид одним поцелуем вернули ворох ушедших дней и перенеслись в прошлое, когда еще полнились любовью. В один из таких вечеров они встречались под старым вязом и прятались от всего мира, скрывая свою запретную, невозможную связь.

Сильвейн отстранилась на миг и прошептала:

‒ Пойдем со мной.

И за руку увлекла его вглубь колдовского леса, прямиком к скалистому ущелью, где их, как в прежние времена, укрыл водопад. Та ночь была последней, когда Сильвейн могла прикоснуться к счастью.

***

Всего на одну ночь Альтамир проявил слабость. Всего на одну ночь Сильвейн предалась ностальгии. Но после это не повторялось и кануло в забытье. И пока Сильвейн наказывала себя, вновь и вновь прокручивая ту ночь в голове, внутри нее росло семечко, посеянное прощальным актом любви.

Сильвейн вскоре узнала, что носит его дитя. Три месяца оно росло внутри нее, подобно бутону раскрывало свои лепестки и надеялось однажды увидеть свет. Сильвейн не знала, куда деться от разъедающего позора, который был ей отныне верным спутником. Сама любовь к смертному была для сидов преступна, противоестественна, а уж дитя, зачатое от колдуна, и вовсе могло ее убить, похоронив прежде ее доброе имя и уважение ее немногочисленного народа. В надежде как можно дольше скрывать следы незаконной любви, Сильвейн пряталась от соплеменников, как могла, проводя большую часть дней подальше от Полых Холмов и любопытных лиц. И только Бальтор, один из ее верных стражей, все прекрасно понял, и втайне жалел королеву, уже долгое время испытывая к ней самые глубокие чувства. Многим любовь застилает глаза, но есть те, кто от нее прозревает. Бальтор как раз был таким.

Живот ее все разрастался, и Сильвейн накладывала на себя столько чар, сколько было ей доступно от природы, чтобы никто и никогда не узнал о ее проступке. Еще в день, когда Сильвейн обнаружила беременность, она вскричала зверем и пожелала убить свое дитя. Сама мысль о том, чтобы произвести на свет потомка предавшего ее друида скребла королеву изнутри и вызывала тошноту, но любовь, зарытая поглубже в сырую землю воспоминаний, удерживала ее от рокового шага. Сильвейн покорно сносила это, как наказание за свой грех. Она уверилась, что человеческое дитя и будет ее карой, которой она так боялась.

***

Еще через шесть месяцев, укрывшись ночью в одной из пещер в скалистом ущелье, Сильвейн произвела на свет крохотную девочку. Пока ребенок мирно покоился в ее утробе, Сильвейн всеми фибрами ненавидела его, проклинала саму себя за одно лишь его существование. Но как только взяла это маленькое существо на руки, поняла, как ошибалась. То было прекрасное дитя, плод любви человека и сида. На головке ее уже проклевывались светлые волоски, но вот глаза… Сильвейн с содроганием обнаружила, что один глаз у девочки голубой, как у матери, а второй ‒ карий, доставшийся в наследство от колдуна-отца. Отца, который даже не знает о рождении дочери-полукровки.

И, как пообещала себе Сильвейн, никогда не узнает.

***

Когда королева вернулась к своим соплеменникам не одна, а с младенцем на руках, все так и замерли с раскрытыми ртами. «Как же так?», слышалось со всех сторон. «Чье же это дитя?», доносилось до Сильвейн. Она уже готова была признаться в неприглядной правде, как вдруг ее верный страж Бальтор вышел из толпы и заявил во всеуслышание:

‒ Это мое дитя.

Тотчас же их накрыло возгласами радости и поздравлениями. Народ был счастлив узнать о возлюбленном королевы, которого она так тщательно скрывала. Для многих это оказалось большим сюрпризом, в том числе и для самой Сильвейн. Она не знала, как и отблагодарить Бальтора за его подвиг, за то, что принял удар на себя и назвался отцом неродного ребенка, к тому же рожденного от смертного.

Когда они со стражем остались наедине, Сильвейн вполголоса спросила его:

‒ Так ты все знал?

‒ Да, я знал, моя королева, я все знал, ‒ выдал он тихо, прикрывая внутреннюю боль напускной улыбкой. ‒ Но мне неважно, чье это дитя, ведь я люблю вас.

Королева хотела бы ответить тем же храброму стражу, что вступился за ее честь, однако сердце ее окаменело и не впускало более никого. Она лишь взглянула на свое дитя, погладила дочь по пухлой щечке и поклялась себе, что никогда и никого она больше не полюбит. Всю свою любовь она отдаст дочери-полукровке. Ее дитя не должно страдать из-за прегрешений матери и смертности родного отца.

***

Девочку нарекли Селиной. Она росла быстро, по меркам сидов, и Сильвейн испугалась, что ее человеческая сторона таки возьмет однажды верх и унесет ее в края Тир-на-Ног раньше матери. Но было кое-что пострашнее, что больно ударило по королеве и новоиспеченному королю Полых Холмов: как только девочка подросла и впору ей было заговорить, обнаружилось, что дитя немо. От рождения она родилась безо всякой возможности говорить. Сильвейн сокрушалась не один день, искренне веря, что так с ней расплатились предки, наказав за преступный союз. Она жалела Селину, жалела свое немое дитя, желая забрать ее недуг себе.

Что только не предпринимали сиды, сколько бы магии не приложили к исцелению бедной дочери королевы ‒ все тщетно. Должно быть, проклятье Сильвейн бумерангом вернулось к его источнику и скверно отразилось на ее ребенке. Или то было результатом противоестественной связи со смертным? Сильвейн не располагала ответами, и все, что ей оставалось, это надеяться, что однажды дочь обретет голос и скажет заветное «мама». Ее муж, Бальтор, поддерживал Сильвейн, как мог, но горе матери утешить был не в силах. И тем не менее, Селину он любил как родную, ни словом не попрекнув супругу ее незаконным происхождением.

***

Миновало десять холодных зим. Дочь Сильвейн как будто не изменилась: все также юна, и легко могла бы сойти за семилетнего ребенка. Вдвоем они прогуливались по сидским угодьям, ожидая, когда король с охотничьей свитой вернется домой с добычей, чтобы устроить пир в честь дня рождения Селины. Сильвейн и сама не заметила, как они подобрались к самой границе леса. Уже много лет королева не осмеливалась заходить так далеко, но девочка вдруг убежала вперед, не слышала крика матери.

‒ Селина! ‒ кричала ей вдогонку мать. ‒ Погоди же, не убегай так далеко!

И когда ей удалось нагнать дочь, Сильвейн так и застыла на месте. Чуть поодаль, по другую сторону излучины реки, неторопливо шел высокий мужчина, в котором она безошибочно опознала Альтамира, опирающегося на длинную трость. Волосы его были собраны в длинных хвост, борода доставала до груди. Позади него шли двое: брат с сестрой, похожие и будто не похожие друг на друга. Всего на мгновенье процессия остановила движение, глядя прямо сквозь деревья. Сильвейн гадала: видят ли они ее с дочерью или чары невидимости укрыли их от обнаружения? Однако нутро ее прожгло насквозь от тяжелого взгляда друида. Еще секунду троица стояла смирно, а затем тронулась по своему маршруту.

Девочка задергала полы платья Сильвейн и вопросительно глядела на мать, словно спрашивая: «кто это был?». Королева сидов печально улыбнулась и, смотря пустым взглядом вникуда, тихо ответила, скорее себе, чем дочери:

‒ Никто, дорогая Селина. Никто.

Конец