Среди тёмных

В кино плен, это всегда драма: допросы под слепящей лампой, героические попытки побега, пафосные диалоги. В реальности быть пленником... это смертельная, зубодробительная скука.

Каким бы маньяком или эстетом ни был твой тюремщик, будь то покойный Воронов десять лет назад или Варламов сейчас, он не может развлекать тебя круглосуточно. У него бизнес, интриги, обед по расписанию и встречи с нужными людьми. А ты сидишь. Час за часом, день за днем, изучая узор на обоях. Через пару недель изоляции доходит до того, что ты начинаешь ждать визита палача как праздника, просто ради возможности услышать человеческий голос, пусть даже он обещает тебе боль.

В подвалах Учителя я убивал время, оттачивая Дар, потому что больше у меня ничего не было. Я не мог пройти сквозь стены, но я изучил каждый скол кирпича и каждую трещину в своей камере. Я научился видеть траекторию полета предмета еще до того, как замахивался.

Это стало рефлексом. Даже сейчас, сидя в золотой клетке Варламова, я от скуки подбрасывал тяжелую бронзовую зажигалку. Я мог взять что угодно, карандаш, монету, пепельницу, и попасть в муху на стене с закрытыми глазами с первой попытки. Не потому что я снайпер или ловкач. А потому что я просто заглядывал на две секунды в будущее и выбирал тот вариант реальности, где предмет уже попал в цель.

Если меня когда-нибудь окончательно выдавят из магического общества, я не пропаду. Всегда смогу зарабатывать на жизнь, обыгрывая пьяных лохов в дартс или карты в каком-нибудь пабе на окраине МКАДа.

Так что следующий день в качестве «почетного гостя» Варламова превратился в день сурка. Дежавю било по нервам: снова золотая клетка, снова ожидание.

Дверь моей комнаты не была заперта, но я не собирался бродить по коридорам. Лишний раз мозолить глаза охране и нарываться на косой взгляд Ильи или, того хуже, Дианы, мне не хотелось. Вместо этого я сидел в глубоком кресле с томиком Булгакова, взятым с полки, и любой, кто заглянул бы в замочную скважину, увидел бы, что я почти не шевелился, только изредка лениво переворачивал страницы.

Но то, что мое тело оставалось в кресле, не означало, что я бездельничал.

В течение двух часов я знал планировку особняка Варламова лучше, чем архитектор, который его строил. Я знал всё: от винного погреба, где температура поддерживалась магией льда, до пыльного чердака, где гнездились летучие мыши.

Мои фантомные «я» в тысячах веток будущего разбегались по дому, дергали ручки, заглядывали в шкафы, спускались в подвалы и нарывались на ловушки. А я, сидя в безопасности, получал информацию — боль от их смертей и карты их открытий.

К полудню у меня был полный расклад.

Я нашел четыре маршрута побега из особняка (правда, шансы выжить после пересечения внешнего периметра, где дежурили твари из Нави, стремились к нулю).

Пять мест, где можно спрятаться и пересидеть облаву (по крайней мере, пару часов, пока не подключат поисковых псов).

Два способа спровоцировать кровавую резню между подручными Варламова — например, стравить Горелого с Хазадом из-за дележки добычи (к слову, во всех вариантах будущего, где начинался бунт, Варламов выходил, щелкал пальцами, и бунтовщики превращались в мокрые пятна на обоях).

Один способ пустить весь особняк на воздух, закоротив магический контур на газовую трубу в котельной (к сожалению, этот феерический финал включал и мою собственную смерть, так что вариант отпадал).

Способ вызвать нашествие бешеных бобров с ближайшей запруды на Истре, которые бы начали грызть фундамент и кусать охрану за лодыжки (даже не спрашивайте, как я нащупал эту ветку вероятности, магия Хаоса — штука причудливая).

И, наконец, я вывел половину формулы для создания амулета, поглощающего некротическую энергию (штука крайне полезная против Хазада, но требующая двух недель варки в котле и ингредиентов, которых у меня под рукой не было).

В общем, я развлекался как мог.

В этом и кроется проклятие профессии Видящего. Ты просеиваешь через себя тонны информационного шлака. Девяносто пять процентов того, что ты выуживаешь из эфира, абсолютно бесполезно — как спам в почтовом ящике.

В любом случае, меня интересовали люди, а не архитектура.

Не составило труда выяснить, что вся «зондеркоманда», Горелый, Хазад и Рита, расквартирована в западном крыле особняка. Они сидели там, зализывая раны после встречи с магией Варламова, и, судя по фону агрессии, точили на меня зубы.

Лиза тоже была там. Целители Варламова знали свое дело: они залатали её тело достаточно, чтобы она могла передвигаться самостоятельно. Но душу они не могли или не хотели вернуть в исходное состояние.

В нескольких ветках будущего я пытался подойти к ней, заговорить, может быть, предложить помощь или просто извиниться. Реакция всегда была одна: паника. Она шарахалась от меня, вжималась в стены или убегала, пряча глаза. Урок Варламова о «нелояльности» был усвоен на отлично. Вбит в подкорку вместе с болью.

От этого во рту остался горький, металлический привкус, который не перебить никаким коньяком. Одно дело — теоретически понимать «стокгольмский синдром» и механику ломания воли, знать, почему рабы Темных не бегут при первой возможности. И совсем другое — видеть это своими глазами. Наблюдать, как живой человек превращается в послушную тень, боящуюся собственной тени.

Но, несмотря на всё это — на золотую клетку, на вопли Лизы за стеной, на дамоклову секиру над головой, — я чувствовал странную, звенящую собранность.

Годами я пытался вытравить из памяти время, проведенное в «ученичестве» у Скуратова. Я запирал эти воспоминания в самые глубокие подвалы подсознания, заливал их водкой, заваливал рутиной и бетоном. Я жил в страхе, что эта дверь однажды откроется.

Путешествие сквозь Кром взорвало эту плотину. Оно вывернуло меня наизнанку, заставив снова пройти по тем коридорам и пережить каждый момент унижения. Но теперь, когда я взглянул в лицо своим демонам в упор, я с удивлением обнаружил: страх перед прошлым был страшнее самого прошлого. Призрак оказался просто тенью на стене.

Было больно, да. Адски больно. Но это была боль очищения — как если бы старую, гноящуюся рану, которую я прятал под бинтами десять лет, наконец вскрыли скальпелем, вычистили грязь и прижгли каленым железом.

Оглядываясь назад, я понял, что Скуратов больше не имеет надо мной власти. Я больше не тот испуганный мальчик, который стоял в школьном дворе и мечтал о силе. Я выжил. Я заматерел. И я стал тем, кого они должны бояться.

Я дочитывал «Мастера и Маргариту». Символично, учитывая обстоятельства. Перевернув последнюю страницу, я захлопнул томик и отложил его на столик, чувствуя, как затекли плечи.

Дверь тихонько скрипнула. В комнату бесшумно скользнула горничная, чтобы забрать поднос с остывшим чаем и принести свежий.

Я лениво скосил на неё глаза. Это была не та брюнетка в красном, что ассистировала в пыточной, и не забитая Лиза. Эта женщина была старше, статнее. В строгой униформе, с волосами, убранными в тугой узел, она двигалась с достоинством, которое трудно выдрессировать, если его нет в крови.

В целом, Варламов не вводил режим строгого молчания. Нам не запрещалось разговаривать с персоналом, если это не касалось планов побега. И все же, наученный горьким опытом Лизы, я решил перестраховаться.

Я прикрыл глаза на долю секунды, прощупывая ближайшее будущее.

Вот я спрашиваю её о погоде. Она отвечает. Варламов не врывается в комнату с карающим мечом. Никто не кричит. Линии вероятности остаются спокойными, окрашенными в нейтрально-серые тона.

Всё чисто. Ей ничего не грозит за пару слов со мной.

Я открыл глаза и посмотрел на неё внимательнее, пока она расставляла чашки. Профиль показался мне смутно знакомым. Высокий лоб, чуть припухшие веки, особая линия губ… Я видел это лицо. Не в жизни, нет. На экране.

Она повернулась, почувствовав мой взгляд, и на секунду наши глаза встретились. В них была такая бездонная, отрешенная печаль, что меня прошибло током узнавания.

Это была она.

Та самая актриса, которая сыграла Маргариту в нашумевшей экранизации лет пять назад. Пресса тогда сходила с ума: идеальное попадание в образ, мистическая красота, пророчество успеха… А потом — некрологи на первых полосах.

«Трагическая гибель звезды». «Несчастный случай на серпантине». «Сгорела заживо в машине». Все тогда шептались о проклятии Булгакова, о том, что нельзя играть с дьяволом безнаказанно.

А она стояла здесь. Живая. Наливала мне чай в особняке Темного иерарха.

Интересно девки пляшут.

Я усмехнулся про себя, разглядывая её безупречную, бледную шею, на которой не было ни следа от ожогов. Видимо, автокатастрофа была лишь постановкой, спектаклем для публики, чтобы исчезнуть с радаров. Она искала вечной молодости? Или спасения от долгов? Или просто хотела покоя, который можно купить только очень дорогой ценой?

— Спасибо, — тихо сказал я, принимая чашку.

Она лишь коротко кивнула, не проронив ни слова, и выплыла из комнаты, оставив после себя аромат роз и серы.

Я посмотрел на закрывшуюся дверь, потом на томик Булгакова на столе.

Иронично. Похоже, свою сделку эта Маргарита заключила вовсе не с вымышленным Воландом на Патриарших. Её Мессир был вполне реален, носил итальянские костюмы и жил в Подмосковье. И, судя по пустоте в её глазах, этот контракт оказался куда жестче книжного.

Я сделал глоток. Чай был хорош — крепкий, терпкий, с легкой горчинкой чабреца. Именно такой, какой нужен, чтобы прочистить мозги после визита в Кром.

Сидеть на месте стало невмоготу. Тело, отдохнувшее благодаря магии исцеления, требовало действия, а разум, разогнанный адреналином и воспоминаниями, искал пищу. Я встал и прошелся по комнате. Четыре шага до окна, четыре обратно. Камин, диван, стеллаж.

Книги. Единственное развлечение узника.

Я провел пальцем по корешкам. Варламов, или тот, у кого он отжал этот особняк, обладал специфическим вкусом. Рядом с классикой стояли трактаты по демонологии девятнадцатого века, мемуары царских охранников и редкие издания по истории московского масонства.

Я вытянул наугад тяжелый, увесистый том в потрескавшейся бордовой коже без названия на корешке. Книга открылась с сухим треском.

И в этот момент из середины блока выскользнул сложенный вдвое листок. Он спланировал на ковер, медленно кружась в воздухе.

Я замер. Инстинкт параноика тут же взвыл: «Ловушка? Закладка? Проклятие на носителе?»

Просканировал бумажку магическим зрением, не касаясь её. Фон был старым, выцветшим, но безопасным. Ни яда, ни следящих чар. Просто бумага.

Наклонился и поднял находку.

Бумага была плотной, пожелтевшей от времени, с рваным краем — словно её в спешке выдрали из блокнота. Я развернул листок.

Это был рисунок. Набросок, сделанный уверенной рукой чернильной ручкой или пером.

На рисунке был изображен кинжал. Не тот серп, о котором говорил Левашов, а другой — с витой рукоятью в виде переплетенных змей и лезвием, похожим на язык пламени. А под рисунком, быстрым, летящим почерком было выведено всего одно слово и ряд цифр.

Слово было: «Велес».

А цифры выглядели как дата. Двадцатилетней давности.

Но самое интересное было на обороте. Там, карандашом, едва заметно, кто-то (и почерк этот показался мне смутно, пугающе знакомым — так писал Воронов, когда был в ярости) нацарапал:

«Он предал Род. Он прячет Клинок не от нас. Он прячет его от Себя. Ищи на прудах».

У меня перехватило дыхание.

Эта записка лежала здесь годами. Варламов наверняка видел её, раз хранил книгу. Но почему она выпала именно сейчас? Случайность? Или дом, пропитанный магией и интригами, решил сыграть со мной в свою игру?

«Ищи на прудах». Патриаршие. Антиквар. Бывший жрец Велеса.

Пазл складывался. Этот листок был подтверждением. Варламов и Воронов знали про Антиквара давно. И Клинок — это старая история, тянущаяся из прошлого, о котором я пытался забыть.

Быстро сунул листок в карман джинсов. Пригодится. Лишний козырь в рукаве, о котором Хозяин, возможно, забыл или который считал неважным.

Я вернулся в кресло, в руках у меня остался тяжелый том без названия.

Начал листать его внимательнее. На первый взгляд — скучнейшая летопись какого-то дворянского рода, жившего здесь в девятнадцатом веке. Сплошные «выезды на охоту», «расходы на овес» и «визиты к губернатору». Но если присмотреться к полям...

Там, среди желтых пятен времени, виднелись пометки. Еле заметные, сделанные твердым карандашом или выцветшими чернилами. Схемы. Геометрические фигуры, наложенные на планы этажей. И стишки.

Сначала я принял их за бред сумасшедшего или пробы пера графомана.

«Где огонь не греет, а дым не ест глаза, там шаг в стене, где быть ему нельзя».

«Считай ступени вниз, но третью пропусти, коль хочешь в чрево дома ты войти».

Я нахмурился. Это были не стихи. Это были инструкции. Загадки.

С каждой перевернутой страницей узор становился всё сложнее и запутаннее. Неизвестный предшественник — может, сам Воронов, а может, кто-то, кого он здесь держал до меня — оставил карту «кротовых нор».

Черные ходы. Тайные лазы, пронизывающие тело особняка.

Меня прошиб холодный пот. Утром, сидя в этом же кресле, я просканировал весь дом своим Даром. Я видел каждый чулан, каждый винный погреб, каждую мышиную нору. Я перебрал тысячи вариантов будущего, где пытался сбежать.

И я не видел этих ходов.

Для моего внутреннего взора их просто не существовало. Это означало одно из двух: либо я слепой идиот, либо эти проходы защищены магией такого уровня, который экранирует саму вероятность их обнаружения. «Слепое пятно» в реальности.

Я заставил мозг работать на полных оборотах, сопоставляя каракули на полях с тем, что я видел в своих видениях планировки дома.

«За зеркалом, что правду не кажет, есть путь для тех, кто имя свое не скажет».

В холле второго этажа висело огромное мутное зеркало. Я помнил его.

Я снова закрыл глаза, ныряя в транс. Я попытался наложить новые данные на старую карту.

Я послал фантомного двойника к этому зеркалу в варианте будущего через пять минут. Вот я подхожу. Нажимаю на раму. Шепчу слова. Пытаюсь сдвинуть стекло.

Ничего.

Стекло холодно и неподвижно. Охрана в коридоре начинает коситься. В одной из веток будущего Илья замечает мою возню и ломает мне пальцы.

Попробовал другой вариант. Камин в библиотеке. «Где огонь не греет».

Прогнал сценарий: я пробираюсь в библиотеку, нахожу рычаг в кладке (судя по рисунку на странице 114). Я давлю на него.

Ничего. Камень даже не шелохнулся.

Открыл глаза, чувствуя, как пульсирует вена на виске. Все было тщетно.

Разгадал загадки. Я знал, где двери. Но я не знал, как их открыть. Механизмы были либо заблокированы, либо требовали чего-то еще. Физического ключа? Особого слова? Или крови определенного рода?

А может...

Меня кольнула неприятная, липкая мысль. А может, всё это — спектакль?

Книга, «случайно» оставленная на видном месте. Выпавшая записка. Загадки, которые достаточно сложны, чтобы потешить мое самолюбие, но достаточно просты, чтобы я их решил.

Что, если это тест Варламова? Его извращенная игра?

«Сбеги, если осмелишься, Максим. Покажи мне, на что ты способен».

Может, он сидит сейчас в своем кабинете, смотрит на мониторы скрытых камер и ухмыляется, наблюдая, как мышь мечется по лабиринту, дергая запертые двери, к которым ей любезно подсунули фальшивую карту?

Снова и снова прогонял варианты. Проверял догадки. Искал ошибки в своих расчетах.

Глухо.

Я сидел в центре паутины, видел нити, но не мог их дернуть. Черные ходы были здесь, рядом, за стенами, но для меня они оставались всего лишь рисунками на старой бумаге.

С досадой захлопнул книгу. Пыль взметнулась в луче света от торшера.

— Браво, Варламов, — прошептал я в пустоту. — Ты меня сделал.

Я не понимал, как открыть хотя бы одну щель в этой броне. И это незнание пугало меня больше, чем прямая угроза.

И тут меня осенило.

Я остался сидеть в глубоком кресле, лениво перелистывая страницу, словно мне было скучно. Но внутри меня всё звенело. Годы жизни на Хитровке и школа выживания у Воронова научили меня одному: когда ты в клетке с тигром и вдруг понимаешь, что замок не заперт, самое глупое, что можно сделать — это радостно захлопать в ладоши.

Я вспомнил Изольду. Не ту гигантскую паучиху, что пугала Лесю в пещере, а ту ворчливую «старую перечницу», которой она была во время наших примерок.

Помнится, пару лет назад, когда она шила мне тот самый злополучный кафтан (который я потом благополучно испортил), я стоял на табурете, а она ползала вокруг, опутывая меня измерительными лентами из живой паутины.

— Не дергайся, Максимка, — ворчала она, щелкая жвалами у моего уха. — Судьба — она не прямая линия, как вы, мужики, любите думать. Это не рельсы и не дорога. Это узел. Клубок.

— А если мне надо пройти насквозь? — спросил я тогда.

— То не рви нить, — она больно ткнула меня костяной иглой в бок. — Если потянешь за очевидное — затянешь узел туже. Хочешь пройти — ищи слабину. Ищи там, где плетение прерывается. Не смотри на узор, смотри на изнанку.

«Не смотри на узор».

Я принял загадки слишком буквально. Искал рычаги, кнопки, тайные пружины в кирпичах. Думал как взломщик-материалист. Но этот дом строили Темные Маги. Для них стены — это переплетение силовых линий.

Чуть прикрыл глаза, делая вид, что меня клонит в сон. Дыхание осталось ровным.

«Где огонь не греет, а дым не ест глаза...»

Я скосил взгляд на стену над камином. Там висела огромная, потемневшая от копоти (нарисованной копоти) картина. «Пожар Москвы 1812 года». Багровые языки пламени, черные клубы дыма.

Огонь есть. Дым есть. Тепла нет.

Отправил свое сознание вперед, в вероятностную ветку будущего через десять секунд.

В этом видении я встаю, подхожу к картине. Смотрю на холст как на плетение. Я ищу ту самую «слабину», о которой говорила Изольда. Я нахожу её — там, где нарисованная Спасская башня рушится в огне, охранный контур дома дает сбой. Нить провисает.

В видении я тяну за эту ментальную нить.

Щелк.

В моем сознании раздался тихий, маслянистый звук пневматики. Тяжелая рама в видении отъехала в сторону, открывая черное зево прохода.

Я открыл глаза (в реальности я их почти и не закрывал, лишь моргнул чуть медленнее обычного). Картина висела на месте. Но теперь я знал: это не декор. Это дверь.

Теперь вторая.

«За зеркалом, что правду не кажет, есть путь для тех, кто имя свое не скажет».

Зеркало в холле. Огромное, мутное.

Снова нырнул в поток времени, не меняя позы в кресле.

Вижу себя в коридоре. Я подхожу к стеклу. Оно отражает мою щетину, усталость, страх. Это правда? Нет, это внешность. Зеркало показывает оболочку.

«...для тех, кто имя свое не скажет».

В видении я прикладываю ладонь к стеклу. И я делаю то, чему научился в Кроме. Я отказываюсь от себя. Я стираю «Максима Курганова». Я становлюсь Никем. Пустотой. Тенью без имени.

Стекло под рукой моего двойника идет рябью, как вода. Рука проходит сквозь амальгаму, не встречая сопротивления. Там, за гранью, сквозняк.

Я вернулся в «здесь и сейчас».

Сердце пропустило удар, но пульс я удержал. Рука, лежащая на подлокотнике, даже не дрогнула.

Я нашел их. Крысиные тропы.

Варламов заблокировал окна, двери и телепортацию. Он мыслил категориями грубой силы и периметров. Но он (или тот, кто строил этот дом до него) оставил лазейки для тех, кто понимает суть вещей. Метафорические двери, которые для магов-материалистов просто не существуют.

Я аккуратно перевернул еще одну страницу книги, хотя не прочел ни строчки.

Теперь у меня была карта. Один ход за картиной, скорее всего, вел в технические шахты или подвал. Зеркало — возможно, на чердак или во внешний контур. Нужно будет это проверить.

Я не мог проверить это физически — Илья или Диана могли войти в любую секунду, или сработала бы сигналка на движение в коридоре.