Срок годности истекает завтра

А я не горюю больше,

Что дом мой — не дом, а больше…

Башня Рован

Мне кажется, раньше тут света было побольше. Теперь идешь минуту, а может две, вокруг серая мгла, и твоя тень впереди, в круге света от лампочки, которую ты только что миновал. И только потом, когда ты для верности уже рукой по стене ведешь– по ноздреватому, плохо отшлифованному камню или покрытой конденсатом металлической панели – впереди начинает брезжить слабая желтизна.

Да и теснее тут было в детские мои времена. Кто помнит, говорит, будто бы раньше тут плюнуть некуда было. Тем, кто во времена начала отсчета прокладывал в камне все эти бесконечные километры, их сооружение, верно, казалось титаническим. Водопровод, системы ректификации, гидропонные сады, все, само собой, полностью электрифицировано. Что мы без электричества? Горстка праха.

Теперь, переходя из спальни в классную, а оттуда– по месту назначенных работ, можно и вовсе никого не встретить. Тоннели стали гулкими и пустыми, будто пожрали всех, кто сновал здесь еще десяток лет назад. Я думаю, теперь они снова проголодались. По крайней мере, иногда кажется, что из темноты на меня глядят с некоторым вполне определенным интересом.

Впрочем, это все метафоры. Добрый десяток лет мне ежедневно навязывают комплекс вины, и потому поэтические формы речи, да и канонические тексты с ними вкупе, вызывают у меня сильнейшее раздражение. С какого боку ни глянь, выходит, что я всем перманентно должна

И все же мне кажется, нам улыбались чаще, когда мы были детьми. Не то, чтобы я нуждалась в симпатии, я всегда была сама по себе, а с годами это мое свойство только усилилось, но, думаю, как общественное явление я это отметить могу. Дети уже никого не умиляют. В моем представлении это как-то связано с тем, что у нас не говорят о будущем. Само собой, вокруг слишком много свинца. Кто-то рождается устойчивым к его выделениям. Кому-то, увы, не везет.

А может, дело в том, что я уже не ребенок. Мне пятнадцать лет. Меня зовут Хезер.

Надо же, я думала, что не сплю. Ан нет, но поняла я это только сейчас, вскинувшись не вовремя и внезапно. Села, прислонившись к стене ячейки, и спиной почувствовала на ней конденсат. Что-то не то было и в воздухе. Колебание температуры… влажности. Как будто стало на пару градусов холоднее. Влага была даже на кустике пластиковых цветов, который я зацепила в темноте.

На случай аварии у каждого из нас есть обязанности и место. И время определено, за сколько мы должны бы там оказаться и приступить. Аварийная связь, правда, молчала, но кто сказал, что она в порядке? Нырнула головой вперед в рабочую блузу, натянула штаны, обтрепанные снизу у щиколоток — попутно вспомнив, что опять поленилась привести их с вечера в порядок — сунула ноги в тапочки на резиновой подошве, затем откатила на роликах тяжелую дверь и выскочила в тоннель. Беглый взгляд вправо. Влево.

— Хиз, постой-ка! Ага, я знал, что ты почуешь.

Из коридорной полутьмы, удачно маскируясь на границе светотени, скалился Спейсер. Когда-то нам с ним пришлось жестоко разбираться, кто в какую очередь будет обедать и кто, к слову сказать, тут девчонка. Дело стоило мне зуба, но с помощью адреналина и монтировки удалось нам удалось прояснить, чья тут сущность — горизонтальная. Плюс мы получили загадочный побочный эффект: сталкиваясь со мной теперь, Спейс показывал свои кривые крысиные зубы и неизменно предлагал принять участие в проделках и выходках, на которые, к слову сказать, он был большой мастер. Не то, чтобы я спешила всякий раз согласиться, но, признаться, жизнь это разнообразило. Сознание того, что Преподобные Матери поджимают губы, произнося мое имя, доставляло мне своеобразное удовольствие.

— Ложная тревога, — сообщил он, ощерившись с таким видом, что было бы лишним спрашивать, кто именно и что там продуманно подпортил. Руки у него, как и всегда, были в графитовой смазке. — Сейчас они будут немного заняты. Времени нам сегодня нужно побольше, так чтобы не мешали. Я, собственно, за тобой персонально. Народ-то уже собрался.

Давненько мы не ползали с ним по коробам вентиляции. Впрочем — без проблем. Немного холодно, немного больно рукам и коленям и очень грязно. Мелочи.

Ссыпались, повисая на руках, в темноту конференц-зала, гулкого, пыльного и запертого снаружи. Лучи нескольких фонариков встретились на нас, и Спейсер шутовски раскланялся в их перекрестии.

— А вот и мы. Правда, быстро?

Кто-то фыркнул в ответ — заждались, мол — но Спейс свирепо цыкнул туда, и недовольные смолкли. В конце концов, это была его затея. Он позвал — мы пришли. Стало быть, и правила он устанавливает.

Опять, поди-ка, зарядил смотреть суетные, абсолютно запретные фильмы с дисков, найденных в опустевших ячейках, в старых вещах, давно уже ничьих. Много раз я наблюдала из темноты, как под бесстыдно голубым небом мужчины, одетые в клетчатые рубахи и джинсы, убивали других мужчин, с гладкими прическами и тонкими черными усиками. Так небрежно и где-то даже элегантно выглядело то, что наставники приучили считать величайшим преступлением против биологического вида. Любимые сцены Спейсера вызывали у меня только мороз по коже, однако было нечто бесконечно притягательное в женщинах, выходящих на балкон, в том, как красивые свободные люди выдыхают друг в друга любовь, и особенно — в скачках вороных коней в бескрайней степи.

— Чего сегодня-то будет?

— Тебе понравится, — ответил хлопотавший за установкой Никос. — То есть абсолютно. Обрати внимание, Хиз, для тебя — суперместо. Мать Эллейн просто кондратием прихлопнет.

И подмигнул черным глазом. Кое-кто засмеялся. По голосам я узнала Кимберли, и еще девочку по имени Бразилия. Те, кто родили нас, хотели, видимо, сохранить в наших именах частицу мира, навсегда потерянного для них.

Нас частенько водили сюда: Матери показывали, сколь прекрасна по замыслу Господню была Земля, пока люди не переполнили чашу греха, за что их и постигла кара. Благодаря научно-популярным фильмам и обучающим программам мы примерно представляли, как выглядели моря, леса и исчезнувшие виды, а также некоторые вехи истории, что сейчас не имело уже ни малейшего практического значения. В остальном, я думаю, мы были совершеннейшими дикарями, как, впрочем, все, кому мораль прививают насильно.

Во всяком случае, мы знали, где есть установка, и могли ею воспользоваться. Лично у меня от волнения аж дыхание запирало. Шутка сказать: даже заговорить за едой у нас считалось грехом, нагружающим чашу, а значит — преступлением против вида. Во всю золотую экранную ширь простерлась перед нами пустыня, именно такая, какая, по словам тех, кто как бы знал, лежала сейчас в миле скалистого грунта прямо над нашими головами, и в зале, еще более темном от золотого света экрана, грянул возмущенный хор. Мы отчаянно не желали про «сейчас»!

— Да заткнитесь вы, — заорал, обернувшись, Спейс. — Не Земля это!

О, как он оказался прав! Через десять минут мне было проще дать себя убить, чем оторваться от экрана. И хотя до меня не всегда и не сразу доходило, куда они бегут и в кого стреляют, одна только идея множественности миров, каждый из которых можно попросту покинуть, свободно и по собственному выбору уйти оттуда, где плохо, без никаких жертв, была из тех почв, на которых распускаются цветы. Полная существ планета на наших глазах разлетелась осколками и светом от одной лишь кнопки, нажатой по прихоти. Что-то похожее свистнуло и у нашего виска, и задело разрывом. И в плюс — слепая вера в добро и зло, что существуют отдельно друг от друга и сами по себе — та единственная наука, в которой преуспели наши учителя, иссохшие в борьбе с грехом и жаждавшие иссушить нас.

Мы были сущими циниками в отношении властей и обязательств. Мы оказались беспомощны перед похождениями голубоглазого мальчишки, который сам был воплощенный свет. Когда распахнулись двери, уютную тьму прорезал свет фонарей в руках службы внутреннего порядка, и раздались крики и визг, каждый из нас был героем и сражался за право никогда не терять близких от рук тех, кто сильнее нас. И перед самими собой определять цену, которую мы никогда не будем платить.

В суматохе схватки нам даже удалось подсадить в шахту нескольких младших, и еще — девчонок. Я испытывала мрачное удовлетворение, слыша поспешно удаляющийся по трубе грохот коленок. Едва ли кто-то возразил бы, окажись я среди них, но я сама определяю себе место. Отныне и впредь оно — в основании пирамиды.

* * *

Из всех наших духовных жандармов наименьшей популярностью пользовалась матушка Эллейн, старшая заместительница Приматоры Амы. У некоторых при виде нее аж пульс прерывался, малыши бледнели, стоило ей пройти мимо, и даже я старалась лишний раз не попадаться ей на глаза. «Святее Папы Римского», — понизив голос, бросил ей вслед генераторный мастер. И еще: «Слишком много духовников, слишком мало инженеров!» Худое, желтое лицо с черными глазами, которые блестят исступленно этак, а губы поджаты в нитку, и брови вечно сдвинуты. Когда-то на нем преобладал укор. Теперь, когда Приматоре Аме, рожденной еще под солнцем, повезло дожить до маразма, выражение лица Эллейн однозначно трактуется как: «ужо задам я вам, придет мое время!»

А еще у нее хлесткая ладонь.

— Неисправимая маленькая дрянь, — сказала она.

Я не стала с этим спорить.

— Где ты работаешь? В гидропонной секции? Вижу, этого недостаточно, раз остается время шкодить. Тратить силы на то, чтобы сделать из тебя мыслящее, полезное обществу существо — только энтропию множить. А поскольку дурной пример подобен заразе, с завтрашнего дня отправляешься чистить генератор. Давать тебе образование, позволяющее в будущем занять более ответственный пост, лично я считаю нецелесообразным.

Я мысленно присвистнула. Генератор был той еще мешаниной панелей, катушек, проводов, табло, датчиков, электромагнитных полей, синих молний и законов физики. Вдобавок он занимал несколько квадратных километров, посторонние там не лазали, и его вполне хватит, чтобы костлявая и технически неграмотная Хезер навечно уволокла туда чувство собственного существования. Преподобная Эллейн избавится от меня чисто субъективно. Я-то останусь при своем. В аду, поговаривают, лучше компания.

Меня больше занимало, как это у нее получается: сколько бы народу ни было вокруг, все только на нее смотрят. Высокая, прямая, жесткая, как будто бесформенное длинное одеяние обернуто вокруг распялки. У меня, между прочим, имелось сильное подозрение, что распялка та из титана.

— Приматора хочет говорить с тобой, — добавила Эллейн. И странное у нее при том было выражение лица. Будто бы и хотела она меня туда не пустить, но слово Приматоры — первее, и ослушаться она не смеет. Пока не смеет, само собой.

Я и не помнила, что Приматора такая маленькая. Сухая, глазки-бусинки, утонувшие в черепашьих веках. В этих иссохших птичьих лапках — наша высшая власть? В первый раз меня настигло чувство, будто я не понимаю какого-то правила, очевидного для всех. Не потому, что оно искусственное, а потому, что блуждаю во тьме, не зная, какой из огней, манящих меня — настоящий.

— Из такого теста что ни стряпай, а выйдет бунтарь, — высвистнула Приматора с тяжелым старческим дыханием.– Нет ничего более бесполезного, чем оппозиция… когда все мы тут — в одной утлой лодке. У тебя, наверное, есть вопросы, дитя?

Вопросы… вопросы-то у меня, наверное, есть, вот только найти бы слова, чтобы их задать, да еще бы так, чтобы не выглядеть смешно и жалко.

— Я вот хочу спросить о боге. Твердят, будто он всеведущ, всемогущ и всеблаг. Однако по тому, что я вижу вокруг, он или не в курсе — то есть не всеведущ, или ничего поделать не может — не всемогущ, стало быть, ну или грубо говоря, ему по вкусу все, что тут происходит. Иными словами, не всеблаг он, и не собирается. Или его вовсе нет, а на все, что было и будет, есть объективные физические причины. Ничто не доказывает обратное. В таком случае, может, вы зря тратите время, слова и душевные силы?

Приматора заперхала. Закашлялась или засмеялась. Прозрачная влага потекла по ее щекам.

— Экое жестокое дитя! Утратив мир, утратив веру и даже звездное небо над головой… в чем еще мы найдем опору, кроме как, — она улыбнулась, — в нравственном законе внутри себя?

— В этом-то фильме что плохого? — буркнула я. — Чистый концентрированный свет.

— Между нами, частным образом: был еще один такой, про кольцо. Тот еще хуже. Нашествие джедаев мы бы как-нибудь вынесли, но эльфы… эльфы — это уже слишком.

Я вытаращилась на нее. Шутит?

— Разве ж мы знаем, что вы там смотрите, собираясь и запирая дверь? С вами младшие. Эллейн… Эллейн попала сюда маленькой послушной девочкой, и теперь от нее зависит выживание биологического вида. Ее назначение — указывать путь и пасти стадо, оберегая от болезней и хищников. Для этого нужна твердая рука хирурга. Я же думаю: все, что мы можем — это бросить зерно в землю, полить, удобрить и ждать, растворится оно там, или даст росток. Молитву, звучащую в сердце, что обратит нас к добру и любви. И может быть, заслужит прощение, а с ним — и чудо. Для одного из нас. Или для всех.

— А кто больше прав?

— Было время, я думала как она. Возможно, и она станет думать, как я. Людям свойственно меняться, особенно когда у них достаточно времени для размышлений…

На странном же языке преподобная Эллейн говорит со мной о добре и любви. Впрочем, из уважения я не стала спорить.

— Какую епитимью тебе назначили?

Я ухмыльнулась.

— Генератор чистить.

— Девятый круг ада, — кивнула головой старушка. — В исходной версии предназначался неблагодарным. Чистить, говоришь? Пожалуй, это единственное, что ты можешь для него сделать. Что ж, отправляйся. Оцени меру… собственного смирения. Надеюсь, после ты мне о ней расскажешь.

И я покинула Приматору с недоумением и разочарованием, словно она призналась, что тоже не знает, как сделать всех нас счастливыми. Ну, или хотя бы только меня.

* * *

— Мы держим в руках кащееву смерть! — провозгласил генераторный мастер, которого мы называли просто Снейк. — Я могу выключить свет просто так, вот «щелк», и все. Ничего не будет. Стало быть, я главный человек во всем человечестве.

Он был маленький, почти безволосый, с темными пятнами на бледной коже: от старости или от пьянства, и тоже родился на поверхности. Уже в первую мою вахту Спейсер показал мне главную гордость местных техников — первоклассный змеевик, истинный центр компании, собиравшейся здесь вечерами. Впрочем, насколько мне известно, в гидропонном саду сладили почти такой же.

На Спейсера давно уже махнули рукой и приписали сюда навечно. Такой мелкий мог залезть куда угодно, и работал в основном наверху, где помещался только лежа. В то время, пока я бродила с масленкой вокруг врезанных в скалу стальных шкафов, гадая, с которого начать, он таскал за собой всякие разные измерительные приборы, невесть что разглядывая за их потрескавшимися, запотевшими изнутри стеклами. Подозреваю, хотел таким образом произвести впечатление, но доказательств у меня нет.

Здешний ад оказался вовсе не так страшен, как хотелось бы матушке Эллейн. Никто из «внешних» не был настолько компетентен, чтобы держать нас под контролем, распоряжаться заданиями и сроками, и большую часть времени мы валяли дурака. Только распоряжения Снейка выполнялись безоговорочно и настолько быстро, насколько мы вообще могли это делать. Иногда даже еще быстрее.

Само собой, поначалу пытались приставать. Но у меня крепкий костлявый кулак, и такое же колено. Да в общем и на Спейсера за спиной всегда можно было рассчитывать. Так что в этом смысле все уладилось, не о чем и говорить.

По сравнению с мелкотой, бок о бок с которой мне до сих пор приходилось крутиться, этот круг был уже взрослым, предполагал иные, новые отношения. Вечерами собирались у змеевика, сверкая глазами с чумазых лиц, принимали причастие. Снейк, дойдя до кондиции, ставил на голову стакан и танцевал сиртаки под прихлопы, а мы донимали его расспросами: мол, как оно было там и тогда, и были ли и другие бункеры, или мы единственные остались живы на этой Земле.

«Правильнее говорить — внутри этой Земли, — поправил нас Снейк. — Да, конечно, само собой. Катастрофы ждали, втайне готовились, не поднимая паники. Само собой, под землю не возьмешь с собой миллиарды. Сюда попали богатеи, власти, ученые и культурные шишки, ну и инженеры-счастливчики с семьями. А так, конечно, каждое правительство рыло в пределах своих возможностей. Кто их знает, может и еще где ходят под землей, если их ржа да грибок не съели.»

— А знаешь, что здесь? — спрашивал меня Спейсер. — Нет? Ну так слушай…

Я слушала, иногда вполуха, потому что призвания к технике у меня нет, а иногда с интересом, потому что все равно делать было нечего, и скоро оказалось, что наш «ад» точно так же ограничен и сплюснут миллионами тонн камня, облицованного сталью, как весь прочий местный «мир». И точно так же помирает от безнадежности и скуки. Приматора, казалось, вовсе забыла обо мне. Мне хотелось продолжить наш разговор, потому что у меня появилось несколько стоящих мыслей, но… Может быть, она просто умерла?

— Чего покажу, Хиз, так ты такого сроду не видела!

Поначалу я и лезть не хотела. Узкий промежуток между сводом и крышей шкафа, причем не плоской даже, а в таких острых ребрах, лежать на которых — удовольствие ниже среднего, а уж ползти по ним — только собственные ребра с места срывать. Вид круглой решетчатой крышки на шарнирах, удерживаемой ржавыми винтами, ничуть не вознаградил за страдания.

— Я ее свинтил, — сияя, заявил Спейсер. — И внутрь пролез. Там труба вверх, широкая, скобы, чтобы лезть… и еще одна крышка. Похоже — с фильтром. Нифига он не фильтрует уже, конечно, там за столько лет все сажей с маслом заросло. Я ее тоже свинтил, а дальше знаешь что?

— Знаю. Еще одна такая же.

— Откуда? — он вытаращил глаза, и я засмеялась.

— Догадалась.

— Там полно места, видать, чтобы в защитном костюме развернуться, шахта все вверх тянется, и еще делает такие… колена, там можно отдохнуть.

— Ты полагаешь, оно до самого верха?

— Отож! Тут ничего просто так не делали. Скалу ж бурили-рвали. Скобы опять же. Ей-ей, Хиз, это черный ход! И всего-то надо, что ключ на семнадцать да черта, за которым бы туда было надо.

Некоторое время мы смотрели на люк снизу вверх. Я– размышляя, он — наслаждаясь триумфом.

— Я полезу, — сказала я.

— А зачем?

— Мне тут плохо.

— Ишь как. А там, думаешь, будет хорошо?

— Ничего я не думаю. Полезу и все. С тобой или без тебя. А коли остановят, буду знать, кто сдал.

Спейсер запыхтел, перевернулся на живот, чтобы в лицо смотреть. Я продолжала светить фонариком в люк. Тяжелая она, и петли заржавели. Стронуть с места эту тяжесть… столько раз, сколько встретится, а дальше– проще, рассчитано на взрослого мужчину в защитном костюме. С баллонами на спине. Чем дальше, тем меньше цвета вокруг. По правде говоря, уже довольно давно я вижу одни оттенки серого.

— Там может быть слишком жарко, Хиз. Или слишком холодно. Излучение. Всякая химия, несовместимая с жизнью. Черт, да там попросту нечего жрать. Придется пробовать, а коли так — траванешься, как пить дать. Черт знает, как там изменились молекулы белка! Одна левая аминокислота — и привет! Прожиточного минимума там не будет.

Оторвавшись от созерцания «дороги в небо», я посветила в его лицо. Он заморгал и ползком попятился назад. Мелкий, тощий. Еще и хромой. Куда ему…

— Прошло… сколько? Тридцать лет? Экосистема могла сама собой очиститься. А нет, так по-любому надо привыкать к новому. Кто-то не выдержит, а кто-то, может, и приспособится. Не попробуем — не узнаем. Мы тут передохнем, Спейс. Я не вижу, чтобы тут получшало. Если Эллейн закрутит гайки — а она иначе не умеет! — ее сметут, потом передерутся, а мелких вообще подавят. А если даже и нет, думаешь, генератор работает лучше от того, что я его тряпочкой протираю?

— Ну пока же вроде нормально, нет?

— Нормально?! Нас тут законсервировали, как в банке. Посмотри и подумай, только честно, перед самим-то собой. Срок годности у нас вот-вот истекает. Нас нужно прямо сейчас есть, потому что завтра придется выбросить! Мы и себе-то скоро нужны не будем.

— Хиз… — сказал он, пряча глаза. — Я не пойду.

* * *

— Вот ключ.

Я прикрепила ключ на восемнадцать к запястью. Страшно даже подумать, если выпадет из ослабевшей руки, когда до верха метров полста-сто останется … Вот чтобы не думать о страшном, проще заранее позаботиться.

— Кусачки. Дозиметр. Кислородная маска. Если что не так, мигом назад, ок? Даже хватиться не успеют. Будь осторожна, скобы могли проржаветь. Сломаешь что, будешь там лежать, никто и не узнает…

— Посмотрим.

— Вот, — он застенчиво покашлял, потом поднял брезентовый мешок, в котором шуршало и брякало. — Тут консервы, я по ребятам собрал. И вода. На первое время, пока не научишься из-под ног кормиться. Я тебя знаю, тебя свяжи — вырвешься, запри — сквозь стену пройдешь. Решишь, что твое тело тебе тюрьма — вон выйдешь, не поморщившись. Есть у тебя этакая склонность к саморазрушению, не спорь. Ты, конечно, не выживешь. Но если вдруг… может, принесешь нам по кусочку неба?

— Можешь на меня рассчитывать, Спейс.

* * *

Не стану подробно останавливаться на том, как это было, потому что это было однообразно и тяжело, вышибало дыхание, и опускались руки. Зацепившись где-то, я сверху донизу располосовала штанину. А о сорванных ногтях уж и не говорю. Иногда мне и впрямь казалось, что шахта никуда не ведет. Сухой, промасленный и пропыленный, застоявшийся годами воздух. И только я совершаю однообразное поступательное движение. Вверх. Подтягиваюсь на руках. Грудью и животом — по металлическим прутьям скоб. Главное в этом деле — не думать, какой внутренний бес на самом деле гонит меня вверх. Страсть… к саморазрушению?

Я давно перестала считать откинутые крышки-фильтры, сбившись на пятой-шестой, а после встречала их возгласом: «о, еще одна!» И, наверное, это была предпоследняя, когда вдруг меня обдало иным воздухом. Бункерная привычка позволяет кожей чувствовать изменение влажности и направление сквозняка. Дуновение было прохладным, свежим и сладким, как… Да не с чем мне сравнить эту сладость, и сквозь последнюю решетчатую крышку пальцы мои прошли наружу, опередив меня на пути на волю, а впереди них в безумной пляске летели мои мысли.

Ключ на семнадцать, который к этой минуте я уронила бы уже двести раз. Налегая всем телом, я сорвала последние гайки, потом собственным телом выдавила крышку и то ли шагнула, то ли выпала наружу.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Наверное — водопад красок, чистых новых цветов первозданного мира.

Не сейчас. Все было серым: и светлеющее небо над головой, и поле колыхающихся трав. Стояла влажная и нежная тишина. Я сделала несколько робких шагов по своей собственной земле.

У меня было полное право основать на этой земле первое королевство с центром во мне самой.