Стадион

К девяти часам вечера июльская жара чуть спала. Солнце бросало последние лучи поверх редких сосен, окружавших старый, полуразрушенный, но изо всех сил цепляющийся за жизнь, стадион в небольшом подмосковном городе.

Когда-то стадион был молодым. Он появился на свет в середине прошлого века вместе с машиностроительным заводом. Трава футбольного поля не раз встречала чемпионов Советского Союза, а один раз даже зарубежных гостей. По гаревым дорожкам бегали, сдавая нормативы ГТО, студенты и школьники. Некоторые из них участвовали в международных соревнованиях, их выцветшие фотографии висели теперь в дальней комнате небольшого административного здания.

В девяностые годы на заводе дела шли плохо, и стадион стал ненужным. Зимой там по инерции заливали ледяной каток, затем и это делать перестали. Стадион умер бы совсем, имей земля под ним хоть какую-нибудь ценность. Её бы застроили офисами и жилищными комплексами. Но, в отличие от столицы, земля тут была не интересна инвесторам, и дряхлеющий стадион кое-как простоял до нового, третьего тысячелетия.

Жизнь более менее наладилась. Снова заработал завод, и началась неспешная реконструкция стадиона. Поле и дорожки привели в порядок. Поставили площадку с уличными тренажёрами. Старое здание администрации, в простонародье именуемое «теплушкой», покрасили и обвесили баннерами общественных организаций, желающих сделать пиар на здоровом образе жизни. Несколько спортивных секций возобновили занятия, команды в жёлтых и оранжевых манишках играли в футбол, по резиновым теперь дорожкам бегали лысеющие поклонники марафонов, там же бодро махали скандинавскими палками вездесущие пенсионерки. Только дряхлые трибуны сохранили на себе следы недавней разрухи.

У стадиона появился «хозяин». Его звали Виктор Иванович Гусев. В прошлом году он разменял восьмой десяток лет. Несмотря на возраст, Виктор Иванович выглядел хорошо, тело имел подтянутое, не курил и алкоголем не злоупотреблял. В молодости он серьёзно занимался спортом в армейских структурах, имел достижения и соответствующие звания. Затем была тренерская работа, без особых, впрочем, успехов. Перед пенсией он успел поработать учителем физкультуры в столичном вузе, а после переехал в Подмосковье и несколько лет вёл уроки ОБЖ в районной школе. В итоге годы всё-таки взяли своё, захотелось покоя, и знакомый из городской администрации предложил ему место «смотрителя» на стадионе.

Сегодня, впрочем, как и всегда, Виктор Иванович был немногословен. Он проводил до дверей теплушки последнего тренера, который сдал инвентарь, ключи и оставил свою подпись в большой тетради с картонной обложкой. Оставшись один, Виктор Иванович нажал на кнопку электрического чайника, стоявшего на подоконнике. Пока закипала вода, он достал из шкафа старый китайский термос, сохранившийся с советских времён. Из стеклянной банки, стоявшей в том же шкафу, он насыпал в термос две столовые ложки душистой травяной смеси, затем добавил три ложки сахарного песку. Налив термос доверху, закрыл его деревянной пробкой с жестяным ободком, сверху закрутил крышку, которая выполняла роль походной чашки, и положил термос в небольшую тряпочную сумку.

Выйдя из теплушки, Виктор Иванович осмотрел свои владения. На стадионе оставались редкие посетители, увлечённые своим обычным делом — кто-то бегал, кто-то занимался на тренажёрах. На открытых трибунах сидела компания юношей и девушек, к спорту отношения не имеющих, и использующая стадион для совместного времяпровождения.

Виктор Иванович обошёл территорию по небольшой тропинке, внимательно оглядывая посетителей, останавливая суровый взгляд на молодёжи. Те дерзко смотрели в ответ, но в диалог не вступали, продолжая заниматься своими делами. Ничего необычного не происходило. Всё было точно так же, как и вчера, и позавчера. Вечерние тени начали подниматься по трибунам, и вскоре только верхние ряды отражали красные лучи закатного солнца. Затем свет солнца на трибунах погас. На стадион опустилась темнота. У входа одиноко горел фонарь.

Виктор Иванович поднялся по безлюдным трибунам и сел на лавку, настолько старую, что на ней почти не осталось следов краски. Рядом с собой он аккуратно поставил сумку с термосом. Светодиодные часы над входом в теплушку чужеродным ярким пятном показывали время — девять сорок пять.

Сегодня была пятница, а значит, придёт она. Уже два месяца продолжались эти странные еженедельные встречи. Виктор Иванович с ожиданием смотрел на ворота, через которые молодёжь и последние физкультурники покидали стадион. Только один особо рьяный бегун, с большими наушниками на голове, одетый в какие-то цветные тряпки, продолжал наматывать круги, не обращая внимания на темноту.

Ровно в десять у ворот появилась небольшая женская фигурка. Женщина подошла к трибунам, увидела в темноте сидевшего на лавочке Виктора Ивановича, поднялась и села рядом с ним, не говоря ни слова. Она была одета в серый спортивный костюм, который плотно облегал её чуть располневшее тело. Светлые волосы были собраны в пучок на макушке. На вид ей было лет пятьдесят, но это не точно — темнота скрывала морщины и тягучую усталость женских глаз. Женщину звали Любовь.

Минут пять они сидели молча. Затем Виктор Иванович налил из термоса душистый чай. Любовь взяла чашку и сидела, трогая кипяток губами. Виктор Иванович смотрел, как поднимается пар, оставаясь на лице женщины неуверенным отражением редкого ночного освещения.

Когда чай чуть-чуть остыл, Любовь сделала несколько больших медленных глотков. Затем она подвинулась ближе, прижалась к Виктору Ивановичу и взяла его под руку. Мужчина и женщина сидели рядом и смотрели в темнеющее небо.

— Иваныч, он опять. Как пятница, так опять. Я так больше не могу.

Женщина прижалась сильней. Виктор Иванович почувствовал лёгкую судорогу, пробежавшую по её телу то ли от наступающей ночной прохлады, то ли от горячего чая, то ли от слов, которые она пыталась высказать.

— Он ведь даже говорить не может. Только мычит. Любка, да Любка. Сегодня даже до дивана не дополз, как свинья на полу развалился и захрапел.

В негромких словах женщины звучало возмущённое отчаяние.

— Все силы на него уходят. Ведь ни сходить никуда, ни делами заняться. И так ведь всю жизнь с ним.

Виктор Иванович обнял женщину за плечи и почувствовал глухое всхлипывание, где-то внутри её мягкого тела.

— Зачем я за него вышла? А? Ведь женихи были — один другого краше. Все мужчины в конструкторском бюро за мной ухаживали. А мне вот этого красавца подавай! И на сколько его хватило-то?

Виктор Иванович чуть погладил её руку под мягкой тканью спортивного костюма. Любовь не успокоилась, и дрожание от всхлипов стало чуть сильнее.

— Ведь он лет десять уже совсем не просыхает. Всю жизнь свою в стакан вылил. И мою тоже.

Женщина посмотрела на чашку в своих руках и сделала большой глоток чая, который уже совсем остыл на прохладном вечернем воздухе.

— Иваныч, а ведь он хороший. Он, когда трезвый, до сих пор мне в любви признаётся. И смотрит, знаешь, так… Как тогда.

Виктор Иванович, не говоря ни слова, открутил крышку термоса и долил в кружку женщины новую порцию дымящегося чая. Любовь опять сделала маленький глоток, глядя куда-то в темноту.

— Куда он без меня? Пропадёт ведь. Да и я его люблю. Любила раньше. Двадцать лет прожила. Привыкла.

Мужчина и женщина сидели обнявшись на трибуне пустого стадиона, глядя на звёздное летнее небо. Они молчали. Чашка из-под чая снова опустела и остыла.

В свете фонаря около стадионной калитки мелькнула и исчезла цветная фигура упорного спортсмена в наушниках. На стадионе остались только Виктор Иванович и Любовь.

— Пойду я, Иваныч. Проснётся он скоро. Буянить начнёт, нужно успокоить.

Покинув заботливые объятия, Любовь встала, чуть потянулась пригревшимся телом и вздрогнула, почувствовав наступающую ночную зябь. Виктор Иванович тоже встал, закрыл термос и положил его в сумку. Вдвоём они неспешно спустились с трибуны и прошли вдоль футбольного поля. Виктор Иванович поддерживал Любовь за руку, та в ответ на ходу чуть прижималась к нему, неуверенно делая маленькие шаги в темноте. Виктор Иванович проводил её до калитки и закрыл нехитрый железный засов.

Вернувшись в теплушку, он допил оставшийся в термосе чай и прилёг на диван, борясь с бессонницей и вспоминая нежную теплоту мягкого женского тела.

Любовь вернулась в свою маленькую квартиру. Она разделась и легла одна в пустую кровать. Муж её всё так же лежал в коридоре и храпел в пьяном сне.

Поздно ночью она проснулась и почувствовала мутный дух алкоголя. Муж стоял рядом с кроватью, смотрел на неё и запинаясь говорил:

— Любушка, любовь моя. Люблю тебя. Прости меня. В последний раз. Завтра брошу. Клянусь!

Она подвинулась на край кровати, муж растянулся рядом и через минуту снова захрапел пьяным перегаром.

На следующее утро молодой тренер пришёл на стадион, чтобы провести занятия с группой пенсионеров. Он постучался в дверь теплушки, но на стук никто не отозвался. Зайдя внутрь, он нашёл на диване мёртвого Виктора Ивановича. Старик лежал, закрыв глаза, и улыбался.

Похоронили Виктора Ивановича Гусева в первый день августа с почестями, за счёт городской администрации. Любовь тоже была на кладбище. Она подошла к гробу и чуть коснулась холодной руки покойника. Слёз не было, только печальная улыбка на лице.

После похорон, чиновник, который когда-то устроил Гусева работать на стадион, вернулся в свой кабинет и подписал документы, давно пылившиеся в верхнем ящике стола. Вместо старого стадиона построят новый физкультурно-оздоровительный комплекс.