Сталкер. Времена зоны. Весна

"В Зоне первые цветы всегда распускаются на могилах"
Из отчетов группы "G-9"

Пролог

Весна в Зоне пахнет гниющими трупами и порохом. И ещё чем-то сладковатым, от чего першит в горле и слезятся глаза, будто в воздухе растворили дешевые духи и ржавые гвозди.

Нас привезли на закате, пять девиц в потрёпанном кружеве, завернутых в прозрачные плащи от дождя. "Подарки" в полиэтиленовых упаковках, начальнику пограничного поста на день рождения.

Комната, куда нас загнали переодеваться, была уставлена странными цветами с мясистыми лепестками и сладковато-приторным запахом.

— Боже, как воняет! — сморщилась рыжая Машка, тыкая пальцем в ближайший букет. Из поврежденного стебля вытекло несколько капель мутной жидкости.

Я молчала. Запах был до боли знакомым.

Кажется так пахли цветы на могиле отца.

Праздник начался с водки и похабных тостов. Именинник, грузный мужчина с мутными глазами цвета застоявшейся мочи и аккуратным шрамом через всю щеку (будто кто-то пытался его вспороть, но не дотянул), орал что-то про "верную службу" и "крепкий тыл". Его толстые и влажные, как слизни пальцы, всё время норовили залезть кому-нибудь под юбку, оставляя на коже липкие следы.

А потом его взгляд упал на меня. Глаза сузились, в них мелькнуло что-то...

— Ты... — его дыхание стало тяжёлым, спиртовые пары обожгли мне лицо, — ты мне кого-то напоминаешь, сучка.

Я знала, кого. Мою мать. В последний день, когда она еще была матерью, а не дрожащим комочком под застиранным одеялом.

Его пальцы впились в моё запястье точь-в-точь как тогда, пятнадцать лет назад, когда он тащил её за волосы в родительскую спальню.

Комната начальника представляла собой странный гибрид казармы и музея. Стены обклеены пожелтевшими картами Зоны с пометками "здесь были", "ловушка", "схрон". На столе, среди пустых бутылок, лежала выцветшая фотография: молодой лейтенант в залитой кровью форме стоит, поставив ногу на грудь убитого сталкера. Моего отца. Я узнала его по кольцу на руке, такое же мать носила на цепочке, пока не продала за бутылку.

— Ну что, детка, — он пьяно ухмыльнулся, расстегивая ремень, — покажешь, на что способна дочь предателя?

Бутылка разбилась о его голову почти сама собой.

Осколок вошёл в горло так легко, будто резал не кожу, а старую плёнку. Он захрипел, захлебнулся, упал на кровать, дергаясь, как рыба, выброшенная на берег.

Кровь была тёплой. Как тогда.

Я бежала, не замечая, как острые камни режут босые ноги. Не к воротам, в Зону. Потому что знала: там, среди ржавых развалин и цветущих аномалий, у меня больше шансов выжить, чем среди этих мясных мешков в форме.

Сзади выла сирена, лаяли собаки, истошно кричали пьяные голоса.

А впереди...

Впереди ждала Зона, раскинув свои ядовитые объятия.

Готовая принять ещё одну жертву.

Глава 1:

Бежала.

Ноги скользили по мокрой земле, в груди горело, как будто я глотнула кислоты. Сзади хаос криков, треск автоматных очередей, яростный лай собак. Впереди только тьма да редкие синие огоньки, мерцающие среди деревьев.

Я споткнулась о что-то мягкое.

Труп.

Молодой сталкер, лицо которого уже наполовину съели бледные и пухлые, как личинки весенние ростки. Изо рта торчал толстый стебель с полураскрывшимся бутоном, будто кто-то решил вырастить цветок прямо в его глотке.

— Живая... — прошептал он, и лепестки шевельнулись, выпуская облачко синей пыльцы.

Я отпрянула, но было поздно, сладковатый запах ударил в нос, и перед глазами поплыли картинки:

— Папа! Смотри, какие цветы!

Маленькая я тянусь к охапке синих подснежников. Отец, еще живой, еще смеющийся, подхватывает меня на руки...

Громыхнул выстрел. Галлюцинация рассеялась, но привкус детства остался на языке. Сладкий, как украденные конфеты.

Погоня стихла у самой границы. Солдаты не рискнули зайти глубже, только осветили мне путь трассирующими. Пули цокали по ржавым арматурам, как дождь по жести.

Я упала за груду бетонных плит, давясь собственным дыханием. В кулаке окровавленный осколок. В кармане фотография.

Та самая, со стола начальника.

Молодой лейтенант (еще без шрама на щеке) стоит, поставив сапог на грудь моего отца. Но больше меня заинтересовал третий человек в кадре: кто-то аккуратно вырезал его ножницами, оставив только руку в черной перчатке, сжимающую пистолет.

Ночь в Зоне звучала иначе.

Не стрекотом цикад, а скрежетом, будто кто-то точил нож о ребристую металлическую пластину. Ветер шевелил не листья, а странные ленточки, привязанные к веткам. При ближайшем рассмотрении они оказались полосками кожи — с татуировками, родинками, даже ногтями.

Я шла, стараясь не смотреть на синие огоньки. Они двигались. Сопровождали.

И вдруг наткнулась на костёр.

Точнее, на то, что от него осталось — тлеющие угольки да три обугленных трупа вокруг. У одного вместо головы, цветущий куст.

— Ты опоздала на ужин, — раздался голос справа.

Из тени вышел мужчина. Вернее, то, что когда-то было мужчиной.

Его кожа покрылась синими прожилками, как мрамор, глаза светились в темноте, А из-под ногтей на руках и ногах пробивались тонкие корешки, цепляясь за землю.

— Но цветы всё ещё теплые, — улыбнулся он, протягивая мне консервную банку с дымящейся похлёбкой.

В мутном бульоне плавало что-то, очень напоминающее человеческий палец с обкусанным ногтем.

Глава 2:

Консервная банка выпала у меня из рук, мутный бульон пролился на голые ноги.

— Не нравится? — Синекожий нахмурился, и его лицо раскололось, как пересушенная глина. Из трещин показались тонкие белые корешки. А я думал, ты голодная.

Я сжала в кулаке осколок бутылки. Острая кромка впилась в ладонь, но эта боль была приятной, настоящей, человеческой.

— Отойди.

Он рассмеялся, и звук этот напоминал скрип ржавых качелей.

— Ты не там ищешь врагов, девочка.

Трупы у костра оказались еще свежими.

Первый — солдат с нашивкой пограничных войск. Его рот был набит землей, а в уши вплетены синие цветы. Второй — сталкер в прорезиненном костюме. Кто-то аккуратно снял с него кожу и...

— Натянул на ветки, — прошептала я, оглядываясь на трепещущие на ветру ленты из плоти.

Третий труп отсутствовал. Но от костра к деревьям вели свежие следы, босые, с вкраплениями синих лепестков между пальцами.

— Они приходят весной, — сказал Синекожий, подбирая с земли обгоревшую кость и обгладывая ее. — Цветы, конечно. Прорастают сквозь мертвецов и ищут новых хозяев.

Я заметила, как его пальцы дрожат, а в глазах мечется что-то дикое, едва сдерживаемое.

— Ты один из них?

— Я? — он усмехнулся, и корешки у него в носу затрепетали. — Я просто хороший садовник.

Из кармана своей рваной куртки он вытащил фотографию. Тот же снимок, что и у меня: лейтенант, мой мертвый отец и та самая обрезанная рука в перчатке.

Только теперь я разглядела на её пальце перстень с гербом — два скрещенных меча над атомом.

— Где ты это взял?

— Нашел в кармане вот этого, — он пнул ногой труп солдата. — Интересно, правда? Кто-то очень не хотел, чтобы ты узнала третьего человека на фото.

Ночь сгущалась. Синие огоньки приближались.

А когда первый из них коснулся моей руки, я услышала голос:

"Лерка..."

Мамин голос.

Глава 3:

Голос был настолько настоящим, что я инстинктивно потянулась к огоньку. Синекожий вцепился мне в запястье, его корешки-пальцы впились в кожу..

— Не надо, девочка. Это не твоя мама.

Огонёк рассыпался сияющей пылью, и в воздухе повис сладковатый запах разложения.

— Тогда что?..

— Память, — он провёл пальцем по трещинам на своём лице. — Она умеет рыться в твоей голове и доставать оттуда самое дорогое.

Мы шли вдоль высохшей реки, где в трещинах земли пульсировали яркие жилки. Синекожий — его, как он утверждал, звали Семёном,— шагал впереди, раздвигая заросли странных растений с прозрачными стеблями. Внутри них пульсировала синяя жидкость.

— Обычные погранцы не заходят глубже первой линии. У них приказ — стрелять в любого, кто выходит из Зоны, но внутрь не соваться.

— Почему?

— Потому что они знают, что приносит весна, — он указал на свои синие прожилки.

— Ты всё ещё не сказал, куда мы идём.

— К источнику, — он показал на фотографию в моей ладони. — Твои военные друзья очень любят там бывать.

Внезапно он остановился.

Прямо перед нами, на обугленном дереве, висел труп третьего путника, того самого, что ушёл от костра. Его живот был вспорот, а из рёбер росли синие цветы, образуя подобие крыльев.

— Свежий, — пробормотал Семён. — Значит, источник уже близко.

Лес внезапно оборвался.

Перед нами зияла воронка диаметром метров тридцать. На дне стояло зеркально-чёрное озеро, окружённое военной техникой.

Три бронированных грузовика с символикой "G-9"

Передвижная лаборатория

Шесть человек в защитных костюмах нового образца (фильтры не мешают дышать, прозрачные шлемы)

— Вот и вечеринка, — прошипел Семён, оттаскивая меня за рукав.

У воды копошились люди. Они загружали в машины контейнеры с той самой синей жидкостью. Среди них выделялся высокий мужчина в чёрной перчатке, тот самый с фотографии.

Его перстень блестел в лунном свете.

— Кто это?

— Доктор Гарвей и его спецгруппа "Посев", — прошептал Семён, прижимаясь к земле. — Они не боятся Зоны, потому что научились её создавать.

Военные аккуратно опускали в воду какие-то приборы. Жидкость в озере пульсировала в такт их движениям.

— Что они делают?

— Собирают урожай, — в голосе Семёна зазвучала странная гордость. — Весной споры просыпаются и...

И тогда я поняла, почему его кожа в синих прожилках.

Глава 4:

Озеро дышало.

Чёрная вода вздувалась пузырями, как кипящая смола, но от неё веяло ледяным холодом. Каждый раз, когда приборы "Посева" погружались глубже, поверхность покрывалась узором из синих трещин — точь-в-точь как кожа Семёна.

— Они качают споры, — его голос стал хриплым, корешки на руках беспокойно зашевелились. — Через неделю новые "цветы" распустятся в казармах.

Я пригнулась ниже, впиваясь ногтями в землю. Так вот почему пограничники не заходят в Зону. Они просто ждут, когда Гарвей привезёт заразу к ним в котлы.

Доктор в чёрной перчатке что-то крикнул солдатам. Те засуетились, начали грузить последний контейнер. Один из них, щуплый паренёк с прыщами на подбородке, поскользнулся у кромки воды. Капля попала на оголившийся участок кожи под защитным костюмом.

— Идиот! — Гарвей рванулся вперёд, но было поздно.

Солдат упал на колени, сдирая руками маску. Его кожа под костюмом уже синела, как чернильный развод. Изо рта разрывая губы, полезли стебли.

— Протокол "Утилизация"! — рявкнул Гарвей.

Выстрел в затылок. Тело шлёпнулось в воду и... растворилось. Без всплеска, без пузырей. Озеро просто приняло его, будто мать принимает недоношенного ребёнка обратно в утробу.

Семён вдруг затрясся.

— Они уезжают. Надо... — он схватился за голову, из ушей у него полезли белые нити. — Надо остановить...

Я не успела его удержать. Он рванул вперёд, его тело распалось на бегу, кожа лопнула, как перезрелый плод, обнажив клубок синих корней. Они пронзили землю, потянулись к озеру.

— Аномалия! — завопили солдаты.

Грузовики взревели моторами. Гарвей прыгнул в броневик, но его перчатка зацепилась за дверцу. На мгновение я увидела, что под тканью такая же синева, как у Семёна.

Зазвучал треск автоматов. Пули вспарывали тело Семёна-цветка, но он уже дотянулся до воды.

Озеро вздохнуло.

Волна поднялась чёрным обелиском и рухнула на технику. Где-то заскрежетало железо, броневик перевернуло, как игрушку. Кто-то кричал, захлёбываясь синей жижей. Я бежала туда, где за опрокинутой лабораторией прятался Гарвей.

Его рука в порванной перчатке, при свете горящих машин, оказалась синей. Но не гниющей, а... цветущей.

— Ловите её! — зашипел он, заметив меня.

Я размахнулась, чтобы вонзить осколок бутылки ему в глаз, но вдруг почувствовала жгучую боль в ноге. Пуля? Нет... Шприц.

Из темноты вышли двое солдат в масках. Один прижал меня к земле, другой выкручивал руку.

— Аккуратнее, — проворчал Гарвей, поправляя перчатку. — Она же особенная. Живой плод объекта альфа. И, возможно ключ к новому субстрату.

Я пыталась крикнуть, но язык стал ватным. В глазах плыли синие пятна. Последнее, что я увидела — его улыбку.

— Спокойной ночи, девочка. Завтра мы посадим тебя в наш самый лучший сад.

Тьма накрыла меня, как воды чёрного озера.

Глава 5:

Сознание вернулось ко мне волной ледяной боли. Я лежала распятая на металлическом столе, руки и ноги затянуты толстыми кожаными ремнями. Слепящий свет операционных ламп резал глаза. В вене пульсировала игла катетера, по которому в мое тело медленно вливалась синеватая жидкость.

— Наконец-то.

Голос Гарвея прозвучал где-то справа. Он стоял у двери, медленно снимая черную перчатку. Его обнаженная рука напоминала весенний сад — кожа шелушилась, обнажая плотные синие стебли, из-под ногтей сочился тягучий нектар, а на сгибах пальцев набухали крошечные бутоны.

— Добро пожаловать в самое сердце проекта "Сад".

Я дёрнулась, но ремни не подались.

— Где я?

— Там, где всходят новые побеги, — его голос звучал почти ласково, пока он приближался. Сладковатый запах гниющих яблок становился невыносимым. — Когда-то твой отец был в числе первых добровольцев. И кто бы мог подумать, что он станет одним из тех, кто не сойдёт с ума, когда мы ввели ему споры чёрного Озера.

Его пальцы с бутонами вместо ногтей коснулись моей груди, где под кожей уже мерцали синие прожилки.

— Но он предал всех, сбежал. Как и Семён.

— Ты лжёшь!

— Отнюдь... Понимаешь, Семён выбрал слияние с Зоной. Твой отец — борьбу за своё человеческое начало. Ну а я, — он развёл руками, и лепестки посыпались с его рукава, — я всегда был на стороне науки.

Включился проектор. На стене замерцали кадры:

Молодой Гарвей в лаборатории, рядом отец (его лицо скрыто тенью, но кольцо на руке точь-в-точь как у меня на шее).

Семён, ещё человек, сжимает голову, а из его ушей лезут корни.

Лейтенант Максим Жарский (ещё без шрама) бьёт отца прикладом, крича: "Ну и чего ты добился предатель?!"

— Максим — тупой солдафон, бешеный пёс на поводке проекта, — усмехнулся Гарвей. — Он думал, что мы просто создаём усилители для солдат. Но твой отец... он оказался умнее, слишком быстро всё понял. И это знание погубило его.

Кадры сменились.

Мать.

Она стоит на коленях перед Максимом, её лицо в крови.

— Мне не доложили, что там был ещё и ребёнок, — Гарвей сжал кулак, на пол упало несколько мутных синих капель. — Цена за то, что я доверился этому тупому дуболому.

Новый кадр:

Отец в прозрачном боксе. Его кожа синеет, но глаза ясные. Он что-то кричит (звук отключён), бьётся о стекло.

— Он отказался от сотрудничества, препятствовал проведению экспериментов, а потом... — Гарвей вздохнул, — Максим решил, что для получения образцов не важно, жив объект или нет.

Последний кадр:

Отец лежит на столе. Его грудь вскрыта, а внутри цветёт синий лотос.

— Его смерть не принесла ожидаемых результатов. Мы изучили его тело по миллиметрам — и ничего, проект оказался под угрозой закрытия."

Гарвей расстегнул воротник рубашки. На его шее виднелись синие прожилки, пульсирующие в такт дыханию.

— Я был вынужден пойти на крайние меры. Ввести себе образец “Бета”. И знаешь что? Это почти сработало. Я перестал стареть. Получил силу, выносливость. Но с каждым годом мне все труднее сдерживать цветение.

Он вновь сжал кулак, и из трещин на коже выступил синий сок.

— А твой отец жил с этим годами и не терял человеческого облика. Как он это делал? Я так и не понял. Пока этот жирный озабоченный кретин, сам того не зная, не преподнёс мне тебя"

Гарвей взял шприц.

— Ты — ключ. Твой отец сдержал заражение, а твой организм с рождения адаптирован к спорам, — он вставил иглу в вену. — Ты станешь источником для нового поколения.

Я закрыла глаза.

— Нет!

Но тьма уже накрывала.

Последнее, что я услышала:

— Какая ирония, Ты, не знавшая материнской любви...

Холодный металл скальпеля блеснул в свете ламп.

— ...станешь матерью для тысячи новых детей.

Эпилог:

Темнота, освещённая мягким синим светом.

Огромная подземная лаборатория уходит вдаль, теряясь в сумраке. Десятки, сотни стеклянных инкубаторов стоят рядами, как саркофаги. Внутри каждого плавает зародыш, маленькое тельце, скрюченное в позе эмбриона. Синяя жидкость пульсирует в них, как кровь.

От каждого инкубатора тянутся трубки — толстые, жилистые, будто вены. Они сплетаются в жгуты и сходятся в центре зала, где стоит главный Инкубатор. В нём она...

Лера.

Она парит в синей тьме, как святая в иконе. Её тело вскрыто — грудная клетка разведена в стороны, рёбра как лепестки. Внутри — цветок, огромный, синий, пульсирующий. Трубки входят в неё повсюду — в вены, в живот, в глазницы, в раскрытый рот.

Она не мертва.

Её глаза открыты.

В них боль

Гарвей стоит перед пультом управления, его рука почти полностью синяя, цветы проросли сквозь ладонь.

— Прекрасно, не правда ли? — говорит он кому-то позади себя. — Мы наконец добились стабильности. Через девять месяцев первые образцы можно будет извлекать.

Над инкубаторами склонились фигуры в защитных костюмах. Они берут пробы, что-то записывают.

Один из них подходит к маленькому зародышу, трогает стекло.

— А если она очнётся?

Гарвей улыбается.

— Не очнётся. Она уже стала частью Сада.

Внезапно Лера шевелит пальцами.

Трубки напрягаются, жидкость пульсирует быстрее.

Гарвей не замечает.

Но один из зародышей в дальнем инкубаторе открывает глаза.

А форма его синих глаз совсем как у Леры.