Стальной Орел: Инженер Его Величества. Книга 1

Я пришел в себя на полу. Холодный паркет прижался к щеке, пахло воском, табаком и — странно — кровью. Своей? Я попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Руки казались чужими, тяжелыми, налитыми свинцом.

— Ваше Сиятельство? — голос из-под воды, сквозь вату.

Я хотел ответить. Вместо слов — хрип. Горло словно песком натерли.

— Сейчас позову доктора, — голос приблизился. Кто-то опустился рядом, коснулся моего плеча.

— Не надо, — выдавил я. Язык не слушался, слова давались через силу.

— Но вы упали в обморок. Третий раз за неделю.

Третий раз. Я попытался осмыслить это. Третий раз — значит, не в первый. Значит, это началось раньше. Значит, я здесь не случайно.

— Зеркало, — сказал я. — Дайте зеркало.

— Ваше Сиятельство, может, сперва...

— Зеркало. Быстро.

Адъютант замешкался, потом принес. Маленькое, в тяжелой бронзовой оправе, с ручкой из слоновой кости. Я взял его дрожащей рукой. Поднес к лицу.

Из зеркала смотрел чужой.

Тридцать с хвостиком. Темные волосы с проседью на висках. Серые глаза с красными прожилками. Высокий лоб. Тонкие губы, сжатые в жесткую линию. Лицо, которое привыкло отдавать приказы. Лицо, которое я видел только на портретах в учебниках.

Граф Алексей Воронцов-Дашков.

Зеркало выпало из рук. Глухо стукнуло о паркет. Не разбилось.

— Выйдите, — сказал я. — Все выйдите.

— Но, Ваше Сиятельство...

— Выйдите. Это приказ.

Дверь закрылась. Шаги удалились. Я остался один.

Память ударила не потоком — шквалом. Две жизни схлестнулись в черепе, и я не понимал, где чужое, а где мое, где правда, а где бред умирающего мозга.

Я помнил Москву. Стеклянные башни «Москва-Сити» на горизонте. Метро. Кофе в пластиковом стаканчике по дороге на работу. Пробки на МКАД. Мамин голос по телефону: «Ты поел?». Ноутбук с автокадом. Я был инженером. Обычным. Считал теплопотери, чертил вентиляцию, иногда смотрел лекции по истории на «Ютубе», когда не мог заснуть.

А еще я помнил Петербург. Дворцы, экипажи, запах угля и лошадиного навоза. Помнил, как этот человек — граф — создавал Бюро. Как выбивал у царя деньги. Как враги плели интриги, обвиняя в растрате и шпионаже. Как он умирал здесь, на этом полу, от разрыва сердца, не выдержав постоянного давления.

Он умер. А я открыл глаза.

— Бред, — прошептал я. — Это бред. Сотрясение. Инсульт. Что угодно.

Я попытался встать. Ноги не держали. Я рухнул обратно, больно ударившись локтем. Боль была настоящей. Слишком настоящей. От нее темнело в глазах.

Я закрыл глаза. Может, если не открывать — все исчезнет? Может, я в больнице, в реанимации, и сейчас придет врач, сделает укол, и я проснусь в своей кровати в Москве, под писк будильника?

В дверь постучали.

— Ваше Сиятельство, — голос адъютанта звучал встревоженно. — Прибыл курьер от Его Величества. Спрашивает, готов ли доклад.

Доклад. Какой доклад?

Я попытался сосредоточиться. Память графа подсказывала обрывками, как плохо настроенный радиоприемник: Бюро. Три месяца. Денег не дали. Результатов нет. Враги при дворе шепчут царю, что затея с «техническим бюро» — пустая трата казны. Сегодня — последний шанс. Если доклад провалится — Бюро закроют, графа отправят в почетную ссылку в Саратов.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Крупная дрожь, которую невозможно скрыть.

— Передайте курьеру, — сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Доклад будет готов к полудню.

— Слушаюсь.

Шаги удалились.

Я сидел на полу, прислонившись к ножке стола, и пытался не сойти с ума.

Меня зовут Алексей. Я из двадцать первого века. Я инженер-проектировщик, который максимум, что делал в жизни — рассчитывал теплопотери в жилых домах.

И я понятия не имею, что я сейчас буду докладывать царю.

Я поднялся. Со второго раза. Со третьего. Ноги дрожали, но держали. Я подошел к окну, распахнул портьеры. Свет ударил в глаза, заставил зажмуриться.

За окном — Нева. Серая, тяжелая, маслянистая. Дым над трубами. На набережной — экипажи, редкие прохожие, городовой на углу. 1910 год пах углем, сырой штукатуркой и увяданием.

Я повернулся к столу. Тяжелый, красного дерева, заваленный бумагами. Я сел в кресло — кожа скрипнула, пружины жалобно застонали.

Бумаги. Чертежи. Схемы. Расчеты.

Я начал перебирать их, пытаясь разобрать каракули графа. Память работала странно — я узнавал почерк, понимал термины, ориентировался в цифрах, но чувствовал себя так, будто смотрел на чужие записи. Будто кто-то вложил мне в голову чужую жизнь, чужой опыт, чужие знания — но они не стали моими. Не до конца.

Пулемет Максима — усовершенствование системы охлаждения. Радиопередатчик с увеличенной дальностью — расчеты антенн, схемы модуляции. Броневая сталь — химический состав, температуры закалки. Все это было. Все это уже существовало в головах русских инженеров. Граф просто собрал воедино, систематизировал, попытался упаковать в один доклад.

И вдруг — одна схема заставила меня замереть.

Бронеавтомобиль.

Нет, не просто бронеавтомобиль. Машина с башней. С пушкой калибра 37 мм. С двигателем, который по расчетам должен был тянуть эту махину по бездорожью. С броней, которая держала бы винтовочную пулю.

Я присмотрелся. Расчеты были грубыми. Местами — любительскими. Граф был инженером, но не военным. Он не понимал, что такое настоящие нагрузки, настоящая эксплуатация. Но сама идея... Сама идея работала. На бумаге — работала.

Если собрать это — получится нечто, чего нет ни у кого в мире. То, что через пять лет назовут танком.

Я перевел дыхание. В груди колотилось сердце. Не от страха — от понимания.

Это оно. Мой козырь.

Я выдвинул ящик стола. Под стопкой счетов и рапортов — плотная папка. На обложке — гриф: «Совершенно секретно. Лично. Вскрыть только в случае крайней необходимости».

Я открыл.

Внутри — один лист бумаги. На листе — три слова, выведенные твердым, уверенным почерком графа:

«Спасти Россию».

Ниже — приписка, сделанная торопливо, словно на бегу, чернила расплылись:

«Тот, кто это читает, — моя вторая память. Не подведи».

Я перевернул лист. С обратной стороны — список. Имена, адреса, даты. Люди, которых граф считал своей командой. Инженеры, офицеры, ученые. Все они — здесь, в Петербурге. Все — ждут сигнала.

А внизу — еще одна приписка. Крупно, с нажимом, словно граф знал, что времени мало:

«Враги: полковник жандармерии Комаров, министр внутренних дел Маклаков, промышленник Гучков. Они уже знают о нас. Они уже действуют. Будь быстрее».

Я сжал папку. Руки перестали дрожать.

Они уже знают. И они уже действуют. У меня есть несколько часов, чтобы доказать царю, что Бюро нужно.

Я знал, чем все это закончится, если не вмешаться. Война. Революция. Кровь. Страна, которую разорвут на части, пока перепуганный царь подписывает отречение.

Вопрос был не «что будет». Вопрос — успею ли я это сломать.

Я встал. Подошел к шкафу, распахнул дверцы. Мундир — темно-синий, с серебряным шитьем, при орденах. Я надел его, глядя в маленькое зеркало на дверце. Мундир сидел идеально — он был сшит на графа. Теперь граф — это я.

Воротник душил. Или это не воротник?

Я взял со стола папку с чертежами. Ту самую схему — бронеавтомобиль с башней — положил сверху. Это — главное. Остальное — пулеметы, радио, сталь — потом.

Я остановился у двери. Взялся за ручку. Пальцы скользнули по бронзе.

— Ваше Сиятельство, — адъютант стоял в коридоре, держа шинель. Поручик Родионов. Молодой, с открытым лицом и внимательными глазами. — Экипаж подан.

— Пешком, — сказал я. — Мне нужно подумать.

— Но, Ваше Сиятельство, на улице сыро, да и...

— Пешком, поручик. Это приказ.

Мы вышли на набережную. С Невы тянуло холодом и сыростью. Где-то за домами кричали чайки. Экипажи громыхали по булыжной мостовой, кучера ругались, городовой на перекрестке дул в свисток.

Я шел быстро. Родионов едва поспевал. В голове прокручивалось: что скажу? Как объясню, откуда знаю то, чего знать не могу? Главное — не молоть чушь про будущее. Император этого не поймет. Испугается. А испуганный царь — опасный царь.

Я остановился на мосту. Вода внизу была темной, маслянистой. На том берегу — Зимний дворец. Белый, огромный. Как ледяная глыба.

Там, внутри, решалась моя судьба.

— Ваше Сиятельство, — Родионов осторожно коснулся моего локтя. — Нам пора. Опоздание недопустимо.

— Идем.

Я шагнул вперед. Ветер дул в лицо, бросал в глаза холодные брызги.

Нас провели внутрь. Мрамор. Золото. Зеркала. Запах ладана и дорогих духов. Часовые замерли у дверей. Придворные расступались, провожали взглядами. Церемониймейстер шел впереди, отсчитывая шаги.

Двойные двери в конце коридора.

— Ваше Сиятельство, — церемониймейстер обернулся. — Готовы?

Я кивнул. Папка с чертежами в руке вдруг стала тяжелой. Или это руки задрожали?

— Готов, — сказал я.

Двери открылись.

Свет люстр ударил в глаза. Тронный зал был полон. Министры в расшитых мундирах. Генералы при орденах, при шпагах. Придворные замерли у стен. Взгляды — холодные, оценивающие, враждебные.

В центре — трон. На троне — Император.

Николай Второй смотрел на меня. Не устало. Не безразлично. С раздражением. С невыспавшимся лицом человека, которого оторвали от важных дел ради какой-то ерунды.

— Граф, — голос его прозвучал жестко, сухо. — Вы просили аудиенцию. Вы ее получили. Надеюсь, у вас есть что сказать.

Он взял со столика бумагу, пробежал глазами.

— Министр внутренних дел докладывает, что ваше Бюро за три месяца не дало ни одного результата. Деньги потрачены. Люди наняты. А где результат?

Маклаков стоял справа от трона. Тот самый. Из списка врагов. Гладковыбритый, в безупречном мундире, с орденом на шее. Улыбался. Холодно. Хищно.

— Ваше Величество, — начал он, — я предупреждал...

— Я не вас спросил, — оборвал Император. Не повышая голоса. Но Маклаков осекся.

Николай Второй перевел взгляд на меня.

— Я жду, граф. Или мне сделать выводы?

В зале стало тихо. Так тихо, что я услышал, как бьется мое сердце.

Я понял: это не разговор. Это бой. Если проиграю — ссылка. Саратов. Или хуже. Тюрьма. А может, и пуля в затылок, если враги постараются.

Я сделал шаг вперед. Папка с чертежами в руке вдруг стала легкой. Невесомой. Потому что выбора не было.

— Ваше Императорское Величество, — сказал я. Голос звучал ровно, твердо. — Позвольте представить вам не только отчет о работе Бюро, но и кое-что еще.

— Что именно?

Я открыл папку. Достал схему. Ту самую. Развернул на столике перед троном.

Император наклонился. Глаза его зацепились за чертеж. Пальцы коснулись края бумаги.

— Это... — начал он.

— Бронеавтомобиль, — сказал я. — Ваше Величество. С башней. С пушкой. С двигателем, который тянет эту махину по бездорожью. Броня держит винтовочную пулю.

Я перевел дыхание.

— Ни у кого в мире нет такого. Германия даже не начала проектировать подобное. Англия — пробует, но у них не выходит. У нас — выйдет.

Император молчал. Водил пальцем по линиям чертежа. Читал пометки.

— И оно работает? — спросил он тихо.

— На бумаге — да. Дайте мне полгода. Дайте деньги. Будет на полигоне.

— Полгода? — голос Императора стал жестче. — Вы понимаете, что говорите, граф?

— Понимаю, Ваше Величество.

Маклаков шагнул вперед. Лицо его побледнело — от злости или от страха, я не понял.

— Ваше Величество, это очередная авантюра! Граф уже три месяца кормит вас обещаниями. А теперь предлагает какой-то... броневик. Это безумие! Где гарантии? Где...

— Я сказал: я не вас спросил.

Император поднял голову. Посмотрел на меня. В упор.

— Полгода, говорите?

— Полгода, Ваше Величество.

— А если не получится?

Я встретил его взгляд. Не отвел глаз. Не дрогнул.

— Тогда отправляйте меня в Саратов. Или куда скажете. Но я не подведу.

В зале повисла тишина. Министры переглядывались. Генералы хмурились. Придворные замерли.

Император молчал долго. Так долго, что я начал считать удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Полгода. Деньги получите.

Он поднялся с трона. Весь зал замер.

— Но, граф...

Он посмотрел на меня сверху вниз. В голосе не было угрозы. Было что-то похуже. Спокойная уверенность человека, который привык, что его слово — закон.

— Если вы меня обманываете — я этого не прощу.

Он развернулся и ушел. За ним потянулась свита. Церемониймейстер объявил конец аудиенции.

Маклаков, проходя мимо, задержался на секунду. Склонился к моему уху.

— Полгода, граф, — прошептал он. — Наслаждайтесь. Саратов — хороший город. Осенью там особенно красиво.

Он улыбнулся. Холодно. Хищно. И вышел.

Я остался один в пустеющем зале.

Руки дрожали. Но уже не от страха.

Я вышел из дворца. Нева все так же текла внизу. Ветер дул в лицо, бросал в глаза холодные брызги. Где-то кричали чайки.

— Ваше Сиятельство, — Родионов подал шинель. — Кажется, все прошло...

— Не поздравляй, поручик, — сказал я. — Полгода. Это очень мало.

Я посмотрел на серое небо. На Зимний дворец за спиной. На дым над петербургскими трубами.

Они думают, что Россия — это медведь, который спит. И они правы.

Но медведь уже начал просыпаться.

Вопрос только — успеет ли он поднять голову до того, как его убьют?

Я шагнул вниз, к набережной. В папке лежала схема. Всего лишь бумага. Но за этой бумагой стояло будущее.

Полгода. Считайте, господа. Считайте.