Стальной воин

Кюннинг Атаульв задумчиво смотрел на стоящего перед ним худого и бледного человека с горящими глазами.

— Так ты утверждаешь, Конрад Готенберг, что твой заводной человек способен заменить сильного, тренированного и опытного бойца?

Названный Конрадом Готенбергом кивнул, потом, что-то вспомнив, поклонился, неумело отмахнув рукой и шаркнув ногой.

— Истинно так, господин кюннинг. Он расправится с целым взводом тяжёлых пехотинцев быстрее, чем волк зарежет овцу, господин кюннинг. Если его атакуют десять рейтар — все они погибнут, а он размеренным неумолимым шагом двинется дальше сеять смерть…

— Красиво говоришь. Ты не поэт? — перебил кюннинг.

— Никогда не писал стихов, господин кюннинг.

— А я писал. Ещё мальчишкой. Я сочинял героические баллады о битвах до того, как заколол первого гветского ополченца в той свалке на перевале Эдельхох. Я писал томные сонеты о радостях любви задолго до того дня, как первый раз добился взаимности от маменькиной горничной… Так на чём мы остановились? Взвод тяжёлых пехотинцев? Капитан Баст!

— Слушаю, мой кюннинг! — От группы военных, стоявших поодаль во время беседы кюннинга с изобретателем, подошёл бородатый кряжистый офицер лет сорока, в походном мундире и кирасе, вооружённый мечом и двумя пистолетами.

— Есть ли среди пленных десяток-другой сильных, здоровых, не раненых и не измождённых неволей молодцов, и таких, чтобы отличали мушкет от дубины?

— Найдём, мой кюннинг!

* * *

Утром следующего дня на лугу в нескольких милях от резиденции кюннинга стояли в ряд семнадцать мужчин. Одни были насуплены, другие весело скалились, как волки, а трое не скрывали страх. На них были кирасы и шлемы, у пятерых были стальные наплечники, а два были облачены в полный доспех, но оружия при них не было.

К ним подъехал кюннинг.

— Здорово, парни! — с преувеличенной весёлостью гаркнул он. Никто не ответил ему. — Что, языки проглотили?

Пленники молчали.

— Ну ладно. Тогда говорить буду я. Вы, псы, больше не вернётесь в лагерь для пленных.. Вот там, в двадцати шагах, в заколоченных ящиках — он махнул рукой, — оружие. Вам хватит с избытком. Когда вооружитесь — махните красной тряпкой на палке. Тогда против вас выпустят одного-единственного воина. Победите его — вы свободны. Можете возвращаться под знамёна этой шлюхи, моей сестрицы Нигманты, может идти на все четыре стороны, а можете наняться ко мне.

— А если мы заберём оружие и уйдём? — прохрипел здоровенный кудлатый детина.

— Не уйдёте. Луг окружён рейтарами, а на том холме — батарея мортир-бомбомётов. Начнёте валять дурака — вас перестреляют, как куропаток. Но, если вы убьёте того воина — вы свободны. Даю вам слово кюннинга, а, коли вы, как и моя сестрица, считаете меня бпстардом и узурпатором, то даю вам слово рыцаря. Довольны? Тогда желаю удачи!

Кюннинг пришпорил коня и поскакал прочь, к холму, на котором сгрудилась кучка людей в мундирах и латах.

— Пошли, что ли, — буркнул кудлатый.

— Атли-бастард что-то недоговаривает, — сказал небольшого роста быстроглазый оборванец, явно попавший на войну если не с каторги, то из шайки. — Что за воин? Моё предложение: хватаем оружие и утекаем…

— А моё предложение — заткни мычалку. Атли, может, бастард, но не простофиля, которого можно надуть, как деревенщину на ярмарке, и не бесчестная скотина. И вы все должны меня слушать, потому что я — лейтенант, вы — рядовые, а нам сейчас предстоит бой.

Пленники бегом бросились к ящикам, торопливо разломали их и принялись расхватывать оружие.

* * *

— Они сигналят, что готовы, мой кюннинг, — сказал седоусый генерал.

— Передайте Готенбергу, пусть выпускает своего монстра.

* * *

— Мать честная, курица лесная! — завопил разбойничек. — Это же монстр!

— Вижу, не слепой! — прогудел из-под забрала его сосед.

На пленников, выстроившихся в подобие каре, шагал воин в полном латном облачении. В руках он сжимал палицу, усаженную стальными шипами.

В нём не было ничего особенного — но его нечеловечески размеренный шаг внушал ужас.

— Молчать! — прохрипел кудлатый. — В две шеренги! Заряжай!

Пленники сноровисто заработали шомполами.

— Первая шеренга — к стрельбе!

Стволы мушкетов улеглись на сошках.

Странный воин размеренно шагал навстречу противникам.

Расстояние между ними сокращалось. Семьдесят шагов. Шестьдесят. Пятьдесят.

— Целься! Огонь!

Восемь выстрелов прозвучали как один. Было видно, как пули ударяются в латы и высекают светлые искры, но рыцарь даже не пошатнулся.

— За спины! Заряжай! Вторая шеренга — к стрельбе! Целься! Огонь! За спины, заряжай! Первая шеренга…

* * *

— Генерал, если я узнаю, что вместо пуль у них глиняные черепки…

— В этом случае можете меня повесить, мой кюннинг, — спокойно сказал генерал. — Но пули настоящие.

— Однако они ему нипочём… Готенберг!

— Я здесь, мой кюннинг!

— Я пока не видел твоё чучело в драке, но начало мне нравится. Солдат этим не напугать, а вот ополченная деревенщина, увидев, как он остаётся невредим под градом пуль, разбежится с воплями, решив, что на них напустили демона.

— Сейчас вы увидите его в драке, мой кюннинг, — сказал изобретатель и поднёс к губам дудочку.

* * *

Рыцаря и пленников разделяли пятнадцать шагов, когда латник, дотоле державший палицу неподвижно, принялся вращать ею перед собой.

Пленники побросали мушкеты и поспешно выстроились обратным тупым углом, с тем чтобы атаковать монстра со всех сторон. Но холодное оружие оказалось столь же бессильно против него, как и огнестрельное. Пики, упирающиеся ему в одоспешенную грудь, он равнодушно ломал палицей в щепки, шагал вперёд и обрушивал палицу на противников.

Размеренно шагая и размахивая палицей, он прорвал строй и пошёл дальше. Один из пленников крутился на траве и кричал от боли в разможжённом бедре, другой, с раскроенной головой, лежал неподвижно.

Оставшиеся в живых набросились со спины на монстра. Тот развернулся и снова двинулся на врагов.

И палица нашла себе новых жертв.

Когда живых и не искалеченных осталось трое, они побросали оружие и с криками бросились бежать.

Приглушённые расстоянием выстрелы рейтарских пистолетов ознаменовали конец бойне.

* * *

— Неплохо, — промолвил кюннинг. — Мне понравился твой заводной убийца. Все государи и генералы мечтают заполучить в своё войско идеального солдата, и я, кажется, первый, у кого завелось такое диво.

— Мой кюннинг мне льстит. Мой механический солдат далёк от идеала, но в битве он способен убить столько противников, сколько будет перед ним. Он не испытывает страха и усталости. Его не терзают голод, жажда и болезни. Его невозможно убить или нанести рану, которая заставит его отказаться от борьбы. Мышцы заменяют ему стальные рычаги, поршни и шестерёнки, сердце — мощная пружина.

— Но он ничего не видит и не мыслит. Как же он сражается?

— Собственное зрение ему заменяют мои глаза, я приказываю ему идти, стоять, повернуться, нести палицу или вращать её перед собой.

— Как ты это делаешь?

— Вот так. — Готенберг поднёс к губам дудочку. Стальной монстр, стоящий как статуя, принялся маршировать на месте, вращая палицей.

У кюннинга и генералитета зашевелились волосы на головах. Не от страха, а от ветра, повеявшего от стремительно рассекающей воздух смертоносной дубины.

— Останови его, — спокойно сказал кюннинг.

Готенберг поднёс дудочку к губам. Стальной монстр взял дубинку «на караул» и замер.

— А теперь объясни, как ты, чёрт побери, делаешь это.

— Конечно, мой кюннинг. Мой стальной воин — точный, но всё-таки механизм. У него нет даже зачатков разума и воли. Поэтому я не могу ему приказать, как вы приказываете своим солдатам. Но тут мне приходит на помощь механика, которой я посвятил всю свою жизнь. Система шестерёнок, поршней и рычагов, которые приводят в действие стального воина, работает в нескольких режимах: стоять, идти, прыгнуть, бить. Эти режимы выгравированы на тонких стальных дисках, непрерывно вращающихся. Особые рычаги скользят по ним, по выпуклостям и прорезям, и сообщают движение всей системе. Есть и режим, в котором воин подзаводит пружину, которая сообщает движение всем деталям. Он автоматический: когда пружина раскручена на девять десятых, воин останавливается и одной рукой подкручивает ключ.

— Как же он это делает? — спросил кюннинг.

— Мой кюннинг увидит это, только, боюсь, лицезрение процесса его рассердит. Воин глубоко приседает, при этом между его ног открывается заводной ключ, который в остальное время надёжно скрыт.

Описание того, как механический воин заводит себя, вызвало в военном совете взрыв здорового хохота и поток солёных шуточек.

— Ты тот ещё весельчак, Конрад Готенберг, — сказал, отсмеявшимь, кюннинг. — Но ты так и не объяснил, как ты меняешь, кхм, режимы действий.

— Я как раз подхожу к этому, мой кюннинг. Я передаю команды с помощью звука вот этой дудочки.

— Я ничего не слышал, — нахмурился кюннинг.

— Никто не слышит. Её звук неслышим для человеческого уха, как писк летучей мыши. Но он передаётся на расстояние до полутора миль, и ему не мешают другие звуки. Внутри стального воина имеется механизм, который улавливает звук дудочки — точнее, не звук в нашем понимании, а колебания воздуха. Этот механизм также приводится в действие пружиной, и, как только я подаю команду, он выбирает новую пластину.

— Ты научишь меня управлять им, — сказал кюннинг.

— Мой кюннинг, это может быть опасно…

— Ты научишь меня управлять им. И запомни, изобретатель, кюннинг не просит, а повелевает, и не повторяет свои повеления.

* * *

Неделю спустя стальной воин стал совершенно покорен кюннингу Атаульву. Он ходил, прыгал, ложился, вставал и размахивал палицей, повинуясь неслышимым командам дудочки.

— Отличная работа, Конрад, — сказал как-то раз кюннинг. — Давно собираюсь спросить: почему ты предложил стального воина мне? С тем же успехом ты мог бы обратиться к моей сестрице.

— Все знают, что законный государь — вы, кюннинг Атаульв, а кюннингиль Нигманта не обладает никакими правами на престол, — твёрдо, словно отвечая урок, ответил изобретатель.

— Все знают, да, — усмехнулся законный государь. — Что не помешало тысячам моих подданных — не дурачков и не простачков — встать под знамёна этой шлюхи, убивать своих соотечественников и упорствовать под пытками. А скажи, Конрад, если я отдам в твоё распоряжение лучших механиков и оружейников, выделю вам сколько угодно стали, угля, инструментов и прочего, что тебе потребно, и отсыплю вам золота, сколько запросишь — сможешь ли ты за месяц поставить в строй пару десятков стальных молодцов, хотя бы подобных этому?

— Государь! — воскликнул изобретатель. — я работал над стальным воином не один десяток лет. А сейчас, чтобы создать его рабочую копию, даже имея в распоряжении помощников и материалы без ограничения, мне потребуется не меньше года.

— Не такого ответа я от тебя ожидал, — вздохнул кюннинг и поднёс дудочку к губам.

Когда смолк страшный крик, и от изобретателя осталась изломанная окровавленная кукла, в которой трудно было угадать человеческое тело, кюннинг остановил стального воина.

— Право на престол принадлежит тому, кто умеет его отстоять, — сказал он, обращаясь к изуродованному трупу. — Ты мог бы сказать, что служишь мне потому, что я щедро плачу — я бы хлопнул тебя по плечу и подарил бы тебе сотню золотых. Но ты оказался напыщенным праведником, а я таких не люблю. Завтра к тебе прокрался бы подсыл от этой шлюхи, моей сестрицы, и напел бы тебе, что именно она — законная государыня, и ты предал бы меня. Искренне считая, что служил неправедному делу, а теперь будешь служить праведному. Поэтому — отправляйся на небеса, праведник.

* * *

Битва при Кюгельсбаме должна была решить исход войны. Потрёпанная, поистратившая людей, лошадей, пороховой припас и боевой пыл в бестолковых стычках армия кюннингиль Нигманты стремилась пробиться из сырых комариных лесов, плоских глинистых холмов и болотистых пустошей Севера в тёплую, сытую и ленивую Ирмидию. Кюннинг Атаульв понимал, что этот манёвр может дать дорогой сестрице дополнительный шанс. И окрестности Кюгельсбама были изрыты системой редутов, рвов и частоколов, образующих сужающуюся воронку, которая должная была перемолоть армию соперницы.

Два дня сражение шло так, как задумывал Атаульв и его генералы: противник бился лбом об укрепления, медленно и дорогой ценой продвигаясь вперёд. Но на третью ночь отряд конных артиллеристов и рейтар из армии Нигманты совершили лихой рейд в тыл, захватил почти не охранявшийся редут, наскоро укрепил его с южной части, занял круговую оборону и сам повёл обстрел редутов, которые оказались между ним и основной армией кюннингиль. Получился слоёный пирог, в котором солдатам кюннинга Атаульва была уготована роль вкусной начинки.

К концу дня почти все конные артиллеристы и рейтары, захватившие плацдарм в глубине позиций кюннинга, были истреблены, но с севера их соратники навалились на редут, оказавшийся меж двух огней, и без особого труда взяли его. Армия мятежной кюннингиль нескончаемым потоком хлынула в пробитую брешь.

— Пора нашему стальному воину принять боевое посвящение, — сказал кюннинг Атаульв, глядя на стену вражеской пехоты, до которой было чуть меньше тысячи ярдов. Это шёл Рильский полк — лучший отряд армии кюннингиль. В нём служили не наёмники и не ополченцы, а прошедшие обучение добровольцы, оснащённые диковинным оружием: мушкетами с приставными клинками, превращавшими мушкет в короткую пику. Солдат этого полка обучали прицельно стрелять и биться в ближнем бою, атакуя противника, вооружённого пикой или мечом. Полк ещё ни разу не терпел поражения, и кюннинг Атаульв иногда по-мальчишески надеялся, что разгромив этот отряд, он убьёт волю к сопротивлению у врагов.

Повинуясь неслышимому приказу, стальной воин поднялся из ящика, в котором его перевозили, и зашагал навстречу пехоте врага.

Командиры рильцев не придали значения атаке одинокого латника — до тех пор, пока он не врубился в их ряды.

— Отлично, парень! — приговаривал кюннинг, вслушиваясь в крики ужаса и боли, доносившиеся со стороны нестройной толпы, в которую обратился лучший полк ненавистной сестрицы. — Налево!.. А теперь направо кругом!

Он видел, как рильцы с воплями разбегаются от механического воина. Удары штыком и прикладом были для него безопаснее плевков, пули рикошетили от брони и ранили солдат вокруг, а стремительная палица в механических руках сеяла смерть вокруг.

— Какого чёрта! — взревел кюннинг. Стальной воин присел, точно захотевшая помочиться баба, и принялся подкручивать заводной ключ.

В следующее мгновение он исчез в огне и дыму: кто-то из рильцев подкатил под него бомбу.

Когда дым рассеялся, взору кюннинга предстала ужасная картина. Вокруг стального воина лежали несколько рильцев, убитых взрывом, а сам воин лежал на спине в непотребной позе и крутил рукой у себя между ног.

Крутил… крутил… крутил… двигая рукой всё слабее…

Кюннинг понял, что случилось. Взрыв бомбы уничтожил заводной ключ. Вскоре пружина разожмётся окончательно, и стальной воин замрёт.

Навсегда.

Рильский полк обтекал безвредное поверженное чудовище, как ручей камень, строился в боевой порядок и неудержимо шагал вперёд.

— Капитан Баст, — спокойно сказал кюннинг. — Строй своих пикинеров. Я сам поведу их против рильцев.

Он снял шлем, разъединил крепления кирасы. Следом полетели на землю наплечники и набедренники, украшенные чеканным рисунком.

— Вели трубить сигнал к атаке, Баст.