Стальные канаты.Мышцы предплечьев

Моя съемная комната пахла сырой штукатуркой и одиночеством. Это был запах, который въедался в одежду, в волосы, в кожу. Я сидел на краю продавленного дивана, сгорбившись так, что позвоночник ныл тупой, знакомой болью. На коленях лежала раскрытая тетрадь по макроэкономике, но цифры плыли перед глазами, превращаясь в серую кашу.

Я поднял руки и посмотрел на них. Тонкие, бледные запястья, на которых вены выступали слишком резко, будто нити, натянутые на барабан. Предплечья. Всегда предплечья. Они были моим проклятием.

Мне двадцать лет. Зовут Нинон Офгосев. Рост — сто семьдесят, вес — пятьдесят килограммов, если совсем плотно поесть. В зеркале на меня смотрело существо с красно-черными волосами, которые вечно лезли в глаза, и карими глазами, в которых давно погас огонь. Я учился на экономиста, но единственное, что я мог подсчитать — это сколько дней пройдет до следующей стипендии.

На столе лежали деньги. Скомканные купюры, мелочь. Стипендия плюс пособие для детей из неполноценных семей. Государство словно ставило клеймо: ты неполноценный, вот подачка. Я пересчитал их в третий раз. Хватит на аренду, на самые дешевые макароны и, возможно, на один раз сходить в столовую универа, если не брать мясо.

Я сжал кулак. Слабо. Кости хрустнули, но силы не было. Хват был таким же ничтожным, как и вся моя жизнь.

В памяти всплыло лицо отца. Оно всегда всплывало, когда я смотрел на свои руки. Он не бил меня по лицу или по спине. Нет, у него была своя методика. Каждый раз, когда ему что-то не нравилось — слишком громко чавкаю, слишком медленно отвечаю, просто существую не так — он бил по рукам. По предплечьям. Ремнем, палкой, просто тяжелым кулаком. — Чтобы запомнил, — говорил он. — Чтобы руки не забывали, кто здесь главный.

Они не забывали. Они помнили боль даже сейчас, спустя годы, когда его давно нет рядом.

А потом была мать. Я помню тот день идеально. Серое небо, запах сырости. Она вышла из подъезда, поправляя сумку. — Я быстро, Нинон. Только за маслом и молоком. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда.

Так и написано в моей голове. Никаких поисков, никаких полиций. Просто она застряла на кассе навсегда. Возможно, там, в супермаркете, время течет иначе. Возможно, она до сих пор стоит в очереди, держа в руках холодный пакет, пока я здесь старею в этой съемной коробке.

Я встал и подошел к окну. За стеклом моросил противный дождь. В универе меня ждали. Там тоже было свое адаво колесо. Девушки смотрели сквозь меня, будто я был сделан из стекла, которое к тому же грязное. Парни... Парни неуважали. Для них я был мешком для битья, шуткой, недоразумением. Одиночка. Тень.

Вчера на физре я не смог подтянуться ни разу. Просто повис на турнике, и руки предательски разжались через десять секунд. Я упал на маты, а преподаватель, высокий мужчина с бычьей шеей, лишь усмехнулся: — Офгосев, ты хоть завтракал сегодня? Или снова воздухом питался? Класс захохотал. Кто-то пустил бумажный самолетик мне в затылок. Я молчал. Я всегда молчал. Проявлять уважение, извиняться — это было моим щитом. Даже если меня оскорбили, даже если толкнули. Я извинялся. Это делало меня еще меньше в их глазах, но зато бил реже.

Я вернулся к дивану и снова сжал кулак. Кожа на костяшках была белой. — Так нельзя, — прошептал я в пустоту.

Голос сорвался. В комнате было тихо. Только холодильник на кухне гудел, как старый улей. Я посмотрел на стену напротив. Обычная белая стена, покрытая трещинами. Мне вдруг показалось, что если я буду смотреть на нее достаточно долго, достаточно intensely, она треснет. Не от времени, а от моего взгляда. От моей ненависти к собственной слабости.

Я понимал, что экономия на еде не сделает меня сильнее. Стипендия не купит мне уважения. Мне нужно было что-то другое. Что-то, что изменит саму суть моих рук. Моих предплечий. Они были слабыми, потому что их ломали. Но что, если их собрать заново? Что, если сделать их не из мяса и костей, а из чего-то другого?

Я посмотрел на свои тонкие запястья. — Стальные канаты, — сказал я вслух.

Звучало безумно. Но безумие было единственным, что у меня оставалось. В голове начали рождаться странные образы. Не гантели, не штанги. Это было для нормальных людей. Для тех, у кого есть отцы, которые учат жить, и матери, которые возвращаются из магазина. Мне нужно было что-то дикое. Что-то, что заставит боль уйти, превратившись в силу.

Я взял со стола яблоко. Красное, дешевое, твердое. Положил его на ладонь и начал сжимать. Кожа натянулась, костяшки побелели. Яблоко хрустнуло, но не лопнуло. Руки затряслись через пять секунд. Я бросил его на стол.

— Мало, — сказал я.

Я подошел к окну. Дождь усиливался. Где-то внизу лаяла собака. Где-то ехал автобус в деревню, опаздывая на свой рейс. Мир жил своей жизнью, и ему было плевать на Нинона Офгосева. Но я чувствовал, как внутри, глубоко в мышцах, которые я никогда не использовал, начинает закипать что-то темное и густое. Это не была надежда. Надежда для таких, как я, — это роскошь. Это было решение.

Я повернулся к комнате. Здесь, в этом холоде, среди старых вещей и чужих запахов, должна была начаться моя работа. Не над дипломом. Не над поиском работы. Над собой. Я посмотрел на подушку, скомканную на диване. Она выглядела безобидной. Мягкой. — Ты тоже будешь сопротивляться, — пробормотал я ей.

Завтра была физра. Снова унижение. Снова смех. Но сегодня... Сегодня я просто буду смотреть на стену. Пока она не треснет. Или пока не тресну я. Но если тресну я, то только для того, чтобы из трещины выросло что-то новое.

Я сел на пол, скрестив ноги, и уперся взглядом в белый прямоугольник штукатурки. Я не моргал. Я ждал. Мое дыхание стало ровным. Пальцы рук непроизвольно сжимались в воздухе, будто хватая невидимые канаты.

История моя только начиналась. И она не будет про экономику. Она будет про хват.