Стамбул 1955

Звон трамвая летел по Истикляль, а следом глухо стучали колеса. Селим оглянулся. Красный вагончик догнал его, ослепил солнечным светом в белой краске оконных рам. На задней подножке он увозил безбилетников — смеющихся мальчишек в кепках и мятых рубашках, кое-как заправленных в короткие штаны.

Селим свернул в переулок у стойки с рекламой нового фильма — «Летающие тарелки над Стамбулом». Прошел мимо череды низких деревянных табуретов, где работники местных заведений в накрахмаленных фартуках пили чай на перерыве, и оказался у знакомой массивной двери. В обеденное время «Режанс» работал для своих — лишь несколько столов были заняты. Посетители стучали ложками о тарелки, где виднелся красноватый бульон, и разговаривали на русском. Селим почти ничего не понимал, в Париже он учил французский и английский. Но на него не обращали внимания, ведь он был тут не в первый раз.

Селим прошел мимо тяжелых деревянных столов, укрытых белыми скатертями, мимо череды бронзовых витых подсвечников на стенах и картин, изображающих царскую Россию: офицеры в форме, дамы в бальных платьях, дворцы, экипажи и снежная зима. У стойки владелица ресторана Екатерина писала что-то в толстой тетради. Селим остановился рядом, ждал.

Несмотря на хрупкий вид немолодой дамы, которая всегда укладывала волосы в высокую прическу, носила длинные платья и брошь с камеей — символ старой России, — Екатерина немного пугала Селима. Раньше он не встречал таких властных женщин. Только взгляд ее был суровей, чем у многих мужчин. Ходили слухи, что до революции ее семья была из дворян. Екатерина не сразу посмотрела на него, изогнутым курсивом дописывая предложение. Пользуясь моментом, Селим заглянул сквозь стекло двери — на кухню. Там сверкнули несколько девушек, но той, что ждал, — не было.

Екатерина поставила точку и подняла голову, поздоровалась по-турецки. Селиму стало неуютно, но он не подал виду, протянул конверт — нужно было исполнить поручение отца. Она кивнула, взяла его, спрятала под стойку. И больше не сказав и слова, вернулась к записям. Селим попрощался, еще раз посмотрел на кухню, ловя на мгновение взгляд зеленых девичьих глаз, и ушел.

Через полчаса в кофейне официант в черном фартуке поставил перед ним два эспрессо. За соседним столом мужчины в костюмах пили чай и обсуждали финансовой кризис. Чуть дальше группа художников — мужчины в вельветовых пиджаках, девушки в свободных платьях с оголенными коленками — курили и говорили о Прусте. На старом рояле в середине зала играл музыкант.

Наконец Селим вновь увидел ее. Быстрее, чем обычно. Хоть «Режанс» и был недалеко, они договорились выдерживать паузу. Пышная юбка, лента на талии, шелковая блузка, застегнутая выше, чем того требовали приличия, и зеленые, которым могли позавидовать все кошки Стамбула, глаза. Ловко увернулась от мужчины, читающего на ходу газету, и вот уже тянет ручку двери. Алина нашла его взглядом, улыбнулась. Селим сразу же встал и отодвинул стул.

— Добрый день, моя дорогая, — сказал он на французском: так они привыкли скрывать беседу.

Пальцы Алины на мгновение тронули его локоть, как всегда, легко, еле уловимо.

— У нас сегодня не очень много времени, — сказал Селим, как только они сели. — Это тебе.

Он достал из кармана пиджака маленькую черную коробку. Алина медленно опустила чашку, протянула руку и вдруг отдернула, отчего получилось неловкое движение. Одновременно с этим она открыла рот и будто хотела что-то сказать, но лишь тихо вдохнула.

— Сегодня первое июня.

Селим положил подарок на стол. Он помнил тот день, в этом же кафе.

— Прошел год, — продолжил Селим. — Ты сказала, подумаешь о замужестве.

— Я шутила тогда. — Алина грустно улыбнулась. Она неловко потрогала подбородок и не найдя рукам лучшего места, спрятала их под стол.

— Но я запомнил.

— Наши родители не поймут. Не позволят.

— Мы убедим их.

— А если нет?

— Сбежим.

Алина растерянно улыбнулась, словно посчитала, что он шутит.

— Куда?

— В Париж или Женеву.

Она столкнулась с серьезным взглядом Селима и перестала улыбаться, посмотрела в окно, вновь на коробку, потом на свои руки и так замерла.

— Я не шутил, — добавил Селим.

Повисло тревожное молчание. Селим вспомнил, как Алина много раз убегала со встречи, не объяснив. Вспомнил, как встретил ее с сестрой и она притворилась, что с ним незнакома. Вспомнил, как она не пришла в тот день, когда он хотел представить ее отцу. И каждое воспоминание будто застревало в горле, отчего дышать становилось труднее. Пришло сомнение — правильно ли он понял ее чувства? Селим дернул головой, отгоняя назойливые мысли и посмотрел на Алину. И еще раз вспомнил — как она сбегала к нему, рискуя нажить проблемы, как они сидели на пустынной набережной и делились секретами, как она беспокоилась и писала ему записки, когда он заболел. И вспомнил ее влюбленный взгляд, когда он пришел к ней через три недели. К нему вернулась уверенность — не ошибся.

Наконец Алина медленно протянула руку вперед — мимо коробки, через стол, коснулась его пальцев. Сначала легонько, потом неожиданно твердо сжала ладонь. У Селима от затылка к спине пробежали мурашки. Ему казалось, что через руку он слышит, как бьется ее сердце. Мгновение и Алина отстранилась, оставив только решительный взгляд.

Как и год назад, вокруг говорили люди, играл пианист, а на столе стояли две чашки кофе. Только теперь Селим не смел шевельнуться, все еще чувствуя теплом на пальцах ее ответ.