Станция "Забытье"

Станция “Забытье”

Моя жена давно мечтала о доме в деревне. Насытившись московской жизнью с грязным воздухом, бегающими людьми, пробками, торговыми центрами, на протяжении двух лет она методично пробивала свой путь к переезду за город. Я не был против. Детство я провел в небольшом городке под Пензой, и привык к умиротворенности и спокойствию провинции.

Участок и дом мы искали недолго. Мы собрали несколько адресов с подходящим местоположением, в районе 100 километров от Москвы, и в одну из сентябрьских суббот, заварив чай и упаковав бутерброды, мы отправились на осмотр.

Первый дом был похож на барак, пару окон были забиты, а позади дома было пустынное поле, с растущими прутиками молодых яблонь и груш. Прикинув, что мы не доживем до роскошного сада, мы поехали дальше.

Следующий дом стоял прямо в центре поселка, окруженный проселочными дорогами. На подъезде к нему куры, бегающие прямо перед капотом, не давали проезда. Мне не понравилась эта суета, и я решительно заявил, что от жизни в таком месте мы точно откажемся.

Изрядно выбившись из сил после осмотра этих двух мест, мы уже сомневались, стоит ли нам выдвигаться на третье. Несмотря на то что световые дни еще были достаточно длинными, солнце уже начинало двигаться к горизонту. Немного поколебавшись, мы двинулись в путь. Ехать было приятно, несмотря на то, что мы целый день провели в пути. По обочинам золотились какие-то кусты - осень неминуемо наступала.

Проехав около 200 километров, мы наконец добрались до нужной деревни. Окруженная старым, темным лесом, она стояла в тени деревьев, словно сошедшая со страниц страшной русской сказки. Дом, который мы хотели осмотреть, стоял у самого края леса, и моей жене это понравилось. Она никогда не хотела смотреть в окна соседей или слушать крики их детей, запах шашлыков, ссоры и пьянки. Я набрал хозяину, но его телефон не ответил, вместо этого моя жена обнаружила записку на воротах “Открыто. Входите и смотрите все что нужно”. Мы не стали перечить воле хозяина дома, и, отодвинув калитку, вошли на участок. Из построек на нем располагались сам дом, который, кстати, не выглядел старым, сарай и баня, что привело нас в восторг, так как мы давно мечтали париться теплыми летними вечерами, а после сразу же пить чай со свежим медом. Побродив по саду, мы поняли, что это очень комфортное место. Из сада открывался вид на закат, ничем не затемненный, и в голове сразу же начали роиться мысли о том, какой летний домик мы в нем поставим, какие цветы посадим. По глазам жены я понял, что это именно то место, в котором она всегда мечтала жить. Закатное солнце плавно садилось, и мы наблюдали это словно торжество. Бег лучиков по золотистым листьям, покровительственный шелест сосен, легкое качание пожухлой травы - все это умиротворяло и вселяло надежду, что новая жизнь будет определенно лучше предыдущей. Мы дождались, пока солнце окончательно сядет, и, не торопясь, пошли к дому.

Мы зашли внутрь. В нос ударил стойкий запах сырости, хотя, как я уже отмечал, дом совсем не выглядел старым или гнилым.

- Что же, похоже жильцы просто не любят свежий воздух.. или их устраивает тот что есть, - оптимистично сказала Оля.

Меня всегда удивлял ее оптимизм. Покрутив головой, я обнаружил, что окна слегка усохли и пропускали воздух с улицы, так что возможно, дом просто не успел просохнуть за короткий осенний день. Поэтому я мысленно согласился с Олей.

- А здесь мы поставим твой рабочий стол, а тут поставим кресло и торшер, а за печкой сделаем уютный уголок, - перечисляла Оля все свои пожелания по расстановке мебели в доме.

Я тем временем бегал глазами по стенам, потолку и прикидывал, во сколько встанет приведение дома в нечто жизнепригодное. А подумать было над чем. В нескольких местах доски потолка провисли и нуждались в опорах, проводка была совершенно изтухшая. Вместе с тем, даже со всеми недостатками, покупка этого дома обошлась бы мне дешевле, чем съем однушки в Москве. Получив от Оли финальное “согласна, нравится”, я набрал номер хозяина, чтобы договориться с ним о встрече. Игорь Васильевич был полон энтузиазма и назначил встречу на восемь утра следующего дня, чтобы не медлить. Невысокого роста коренастенький мужичок, много лет проживший в этом доме, даже не попросил нас о залоге.

Выходя, я заметил старую, еще времен СССР железнодорожную куртку. “Работяга бывший значит, - отметил я про себя, - вряд ли станет обманывать про состояние дома”.

До города мы ехали в очень приподнятом настроении, несмотря на дикую усталость, которая распространялась даже до костей. Вечер был тихим, и мы немного постояли на заправке, выкурив пару сигарет, обсуждая план на завтрашний день. Возвращаться в город совсем не хотелось, настолько хорошо и тихо было в той деревне и по дороге из нее. Оля позвонила начальнику и отпросилась с работы на целый день, чтобы завтра начать перевозить вещи сразу же после сделки.

Не буду утомлять вас подробностями переезда, скажу лишь, что наша старенькая камри потрудилась на славу. За неделю мы полностью перевезли все необходимое, словно играючи, на энтузиазме. Постепенно запах сырости исчез, уступив место запаху духов Оли и ароматических диффузоров, которые она расставила по всему дому. Дом стал нашим. Вечера становились все холоднее, и сидя после работы на кухне, прихлебывая чай с печеньем, мы радовались, что успели переехать до холодов, и зиму, и Новый год будем встречать в этом доме.

Однажды утром Оля проснулась, и, потягиваясь, удивленно спросила:

- Дима, ты не говорил, что тут неподалеку железная дорога, ты же тоже сегодня ночью слышал?

- Нет, - не менее удивленно ответил я. Мы живем здесь уже почти месяц, и если бы рейсы поездов были регулярными, мы бы услышали шум намного раньше.

- Я думала об этом, - ответила Оля, - и предполагаю, что раньше мы не слышали поезда из-за дождя и ветра. А теперь ветер стих, и воздух кристально прозрачный, и все стуки слышны.

Я задумался. Когда я рассматривал карту, я не видел возле деревни никаких станций или железнодорожных путей. Только леса и пару карьеров, еще довоенных времен, и бывшая воинская часть, которая почти рассыпалась в труху, да и то давно.

- Завтракать будешь? - прервала мои размышления Оля.

На кухне вкусно пахло яичницей с сосисками, так что я мигом забыл про Олины галлюцинации с поездами и занялся уничтожением завтрака.

На следующую ночь Оля разбудила меня около трех часов ночи.

- Ну, слышишь, Дима? Теперь слышишь стук колес?

Я приподнялся на кровати и прислушался. Висела мертвая тишина. Ничего не стучало и не скрипело, за окном не было ни дождя ни ветра.

- Странно, но я ничего не слышу, - ответил я. - Возможно шумит вода в котле нагревания, или тикают часы, но точно не поезд.

- Да нет же, ровные мерные постукивания, одно за другим…, - разочарованно ответила Оля. - В любом случае ты прав, есть и есть железная дорога, ничего тут удивительного.

Она перевернулась на бок и через пару минут уже засопела. Я покрутил в голове разные теории происхождения звука поездов, но ничего подходящего не придумал, и сам не заметил, как уснул.

Мысль о том, что рядом находится железная дорога, не давала мне покоя днем. Разобравшись с работой, я открыл карты и начал искать железнодорожные пути поблизости. Вот наша трасса. Вот съезд на деревню, вот лес и наш дом, а за лесом только те гнилые сооружения, и никакого намека на железку. Я отодвинул ползунок мыши. Карта отъехала назад, раскрыв масштаб близлежащих деревень. Никаких станций, никаких путей. Никаких промышленных предприятий, к которым поезда могли возить сырье. Только деревни, леса, озера и дороги. Я подвигал карту, и обнаружил, что ближайшие железнодорожные пути находятся в 50 километрах от нас. Могла ли Оля слышать на таком расстоянии? Я конечно многое читал о женских способностях слышать и видеть то, чего другие не слышат, но стук поезда в 50 километрах - даже для меня это было сомнительно. И тут я вспомнил о железнодорожной куртке хозяина дома. Если сейчас дороги нет, то может быть она существовала здесь раньше? Я загуглил название нашей деревни в связке со словосочетанием “станция”. Ничего. Тогда я ввел название деревни и “воинская часть”. На экране сразу же показалось множество изображений бравых солдат, сооружения. На одной из фотографий я заметил поезд в углу. Значит станция, а также железная дорога здесь когда-то была?

Последующий час я провел за поиском старых карт нашего района времен войны. Удалось откопать еще фотографии части вместе с поездами, фотографии бараков, в которых там проживали гражданские, фотографии разрушенной части и уже современные, сталкерские фотографии с вылазок в эту часть в поисках приключений. Не успел я встать, чтобы рассказать о своих находках Оле, как она влетела в комнату и сразу же начала на меня кричать.

Ее претензия заключалась в том, что я не успел переобуть нашу машину, а температура опустилась ниже нуля, и сегодня на трассе, когда она ехала за продуктами, ее остановила милиция и выписала штраф. Я прекрасно осознавал ее негодование, ведь лишние деньги на ветер нам сейчас совсем некстати, но и сделать тоже ничего не мог, так как был занят домом и переездом, поэтому я просто дождался момента, пока она выйдет за пределы моей комнаты, захлопнул дверь изнутри.

- Делай, что хочешь! - рявкнул я на очередной выпад, сел за стол и нахлобучил наушники.

Кто бы только знал, сколько раз я потом жалел об этих словах. Через надетые наушники я не услышал ни ее крики, ни хлопок входной двери, ни угрозы, ничего. Просидев так до позднего вечера, до часов одиннадцати, я наконец решился покинуть свое убежище и отправился на кухню за кружкой кофе. Что меня поразило когда я вышел, так это то, что во всем доме был выключен свет. Стояла мертвая тишина. Оля никогда не ложится раньше чем в двенадцать ночи, но тогда я списал это на ссору, что она накричалась и уснула. Я зашел в спальню, но не увидел Олю. Ее пижама так и лежала на покрывале, дожидаясь своего часа. По животу прошелся неприятный холодок.

- Оля! - крикнул я громко, - Оля, ты где?

Ответа не последовало. Я крикнул еще пару раз, обошел все комнаты, выскочил в одной майке на улицу, проверил туалет, обошел вокруг дома - ее нигде не было. Сердце застучало, в ушах шумело. Куда она могла пойти в темноте, одна, в холодный вечер? Я метался как закрытый на веранде пес, скулящий о возвращении хозяина. Подумал уже о том, чтобы позвонить другу, вместе мы бы наверняка что-то сообразили.

- Оля, Оля! - кричал я в пустоту.

Только звезды и деревья слышали мои крики. Подул сильный ветер. Деревья закачались, бросаясь листьями.

Я продолжал лихорадочно осматриваться вокруг. Все шумело и двигалось, но я отчетливо слышал лишь звук своего сердца, готового выпрыгнуть из груди. Куда она могла пойти ночью, в деревне, да еще в такую непогоду? До трассы пару километров, но зачем ей на трассу? Магазины закрыты, придорожные ларьки тоже. Я уже было собрался набирать номер друга, как услышал скрип калитки.

- Оля! - моей радости не было предела. Внутри не было ничего кроме безграничной радости и любви, мне хотелось обнять ее, согреть, укутать в плед, уберечь от всех этих ветров и летящих листьев.

Несмотря на холод и ссору пару часов назад, Оля была улыбчива и спокойна, и от этого мне стало немного не по себе. Она вела себя так, будто бы ничего и не было вовсе, и она всего лишь вышла за калитку и вернулась назад. Мы пришли в дом, я вскипятил чайник, расставил на столе печенье и конфеты, включил обогреватель у ее ног. Оправившись от перенесенной паники и согревшись, я спросил, куда и как надолго она уходила из дома.

- Ну ты и паникер, - рассмеялась она, - я вышла на улицу, а небо было таким звездным и светлым, что я решила немного прогуляться и поискать ту железную дорогу, которую я слышу каждую ночь.

У меня внутри похолодело, но я как можно более непринужденно спросил:

- И как, нашла?

- Да, - ответила она. - В паре километров отсюда, прямо через лес проходят железнодорожные пути, и, судя по всему, совсем не заброшенные! Знаешь, как я поняла? Рельсы отсвечивались при свете луны, я прошла где-то сотню метров по шпалам, и услышала… поезд!

Мне становилось все более жутко. Мы сидели на кухне под теплым светом, пили чай из красивых чашек, но было так неуютно, боязно и небезопасно, что хотелось разом зажечь все лампочки в доме, и даже те, что на улице, осветить все, что скрывала темнота вокруг нас. Вся эта выдумка про поезд меня все больше настораживала, и тогда я подумать не мог, что это галлюцинация жены, или психическое расстройство. Мне однозначно и безоговорочно виделся только один источник - что-то потустороннее и необъяснимое. Оля продолжала, и чем больше она говорила, тем больше сжимался какой-то комок внутри меня, застывавший по пути к сердцу:

- Я сошла с рельс на обочину, и стала ждать, чтобы рассмотреть, куда же идет этот чудный поезд. Может где-то есть и станция, чтобы мы не добирались на работу на машине? Что мне бросилось в глаза, так это то, что фонарь по центру поезда был один, а не два, как у наших современных электричек, и ехал он довольно медленно, как будто приближался к станции. Поезд был пассажирским, и в окнах горел свет, но не яркий, как мы привыкли, а какой-то словно приглушенный. Многие пассажиры читали газеты, представляешь? В наше-то время… я ни одного телефона не увидела (рассмеялась). И знаешь что, похоже, что это какие-то рабочие с завода возвращались домой, потому что одеты были… очень похоже друг на друга, все либо в сером, либо в коричневом, либо в белых рубашках, начальники наверное. В общем, теперь я точно знаю, что поезд - не моя придумка, и он действительно существует, - радостно заключила она и закинула в рот шоколадную конфету.

Я не мог поверить, что моя умная, образованная жена, инженер-проектировщик, не распознала такую простую, но жуткую вещь - поезд был явно не наших времен, будто из прошлого. Все эти люди с газетами в одинаковой одежде… Ну серьезно, даже в самой Богом забытой глуши уже не читают газет и не едут домой в рабочей форме. Не способный осознать ее глупость, я для уверенности переспросил:

- Значит, это был обычный поезд, да?

- Конечно! Просто немного староват, наверное используют старых резервов поезда какие-то, надо завтра еще разок сходить посмотреть и поискать станцию. А то вдруг когда машина поломается, будем хоть знать, чем добраться.

Ошеломленный, я сидел в тишине кухни. Оля довольно прихлебывала чай, размахивая ногой, убедившаяся в своей правоте. В ушах стучало, по телу гулял холод. Разово все вокруг стало злобным, чужим и враждебным: и этот дом, и осенний шумящий лес, и этот чертов мужик, продавший нам этот дом. Кто знает, что тут еще может произойти.

Нам не оставалось ничего, кроме как пойти спать. Звонить мужику и спрашивать, что за чертовщина тут творится я не стал, решил отложить этот вопрос на завтра. Завтра точно все прояснится, весь этот бред станет смешной шуткой. “Попрошу Олю отвести меня в то место и показать рельсы”, - подумал я, и, переключив себя на абсолютно левые мысли, не относящиеся ни к Оле, ни к поездам, уснул.

Когда я проснулся, Оля уже уехала на работу. На столе стоял еще теплый заварник с травяным чаем, а на тарелке лежали блинчики. Все вчерашнее будто казалось страшным, привидевшимся сном, или серией какого-то низкобюджетного сериала. Я с удовольствием налил себе дымящийся чай, и, размазав по блинчикам варенье, принялся за завтрак.

Быстро расправившись с работой, я вышел на улицу. Было по-осеннему тепло, и я словил лицом пару нежарких солнечных лучей. Делать было нечего, а обедать еще не хотелось, и я решил прогуляться в лес, в надежде найти рельсы из Олиного рассказа. Мне хотелось подтвердить ее теории, убедиться в том, что это я не прав, это я не слышал поезда, и что всему есть логическое и понятное объяснение. Я шел медленно, глубоко вдыхая пряный осенний воздух, полный прозрачной дымки, паутинок и частичек опадающих листьев.

В самом лесу не было ничего примечательного. Тропинка, протоптанная местными, сосны, проплешины бугорков и возвышенностей, поросшие мхом, плотные кусты, временами образовывавшие тоннель вдоль дороги, поющие свою заключительную песню перед зимой птицы. Обычный лес, как и тысячи гектаров таких же лесов по всей стране. Я захотел присесть и полюбоваться этими пейзажами. Время как будто замерло, все вокруг будто сияло на прощание, и пожелавший погрузиться в эту грусть поглубже, я присел на упавшее у тропинки дерево. Стал разглядывать мох под ногами, и увидел обрывок ткани с каким-то вытертым номером. Он был старый, совсем истертый, но меня удивило, что он лежал на поверхности земли, а не подо мхами и травой. Не придав этому большого значения, полюбовавшись природой недолго, я пошел дальше.

Шел я где-то около двух километров, как вдруг, прямо посреди тропинки я увидел рельсы, почти полностью вдавленные в землю. Я огляделся. Рельсы уходили вдаль, но само полотно было плотно заросшим различными деревьями и кустарниками, и было бы немыслимым представить, чтобы тут проходили какие-то поезда совсем недавно, те самые поезда, о которых говорила Оля.

Пройдя чуть вправо, я обнаружил станцию, вернее то, что от нее осталось. Засохшие, полуразвалившиеся бетонные плиты, поросшие желтым мхом и с побегами молодых диких яблонь, производили впечатление места, на которое как минимум полвека нога человека не ступала. Я постоял, задумавшись на мгновение и погрузившись в собственные мысли, и уже было собрался уходить, как внезапно, словно молния, в мозгу пронеслось странное видение.

В видении была зима. Вьюга стелилась по железнодорожному полотну плотным покрывалом, был дикий холод, а ветер кружился и завывал вокруг меня. Лесные деревья качались, расшвыривая снег, а я стоял и не мог пошевелиться, не мог осознать, что произошло, почему я здесь, в этом холоде и лютой, ужасающей тоске и безысходности. Однако не дав мне осознать весь ужас, сознание сменило декорации, и вот уже я вижу поезд, очень старый и громкий, который несется прямо к станции. Вагоны поезда деревянные, в них нет света, мелькают какие-то человекообразные, жуткие силуэты, завывания ветра перемешиваются со стонами, все сильнее и сильнее. И разом мне показалось, что все это - действительно мой мир, в котором я жил все это время: в этой станции, вьюге, поездах, холоде и бесконечной, вечной мерзлоте. Я зажмурил глаза изо всех сил, будто не желая признавать эту действительность, а затем резко открыл.

Перед глазами стоял спокойный, торжественный осенний лес.

Я брел домой в странном состоянии, будто переболев воспалением легких. Перед глазами мелькал тот зимний поезд и волнующие силуэты людей, будто призраками стоявших у окон. Не помня обратный путь, я обнаружил себя сидящим на кухне за столом, смотрящим в окно и в пустоту одновременно. Будто разом какое-то злое, непреодолимое событие забрало у меня чувствительность, радость и мироощущение, оставив только скребущую и перекатывающуюся по всему телу серую массу. Я долго не мог собраться с мыслями, чтобы хотя бы пошевелиться, сменить позу, не говоря уже о том, чтобы лечь в кровать. Просидев так до сумерек, я с прискорбием обнаружил, что меня бьет озноб, и, собрав воедино все разрозненные мышцы и мысли, медленно встал, добрел до кровати и лег, завернувшись сразу и в плед, и в одеяло, а затем забылся тяжелым сном.

Проснулся я в полной темноте деревенского дома. В окна бил слабый свет далекого тусклого фонаря. Разом встрепенувшись, я сел на кровати и огляделся. Ни жены, ни каких-то домашних запахов - только спокойное тиканье часов на стене и горящие подсветки электронных устройств. Я рассуждал, мысли блуждали, но ни одна не могла сформироваться во что-то стабильное и понятное. Потом я встал с твердым осознанием, что моя жена там, у тех странных рельс, где мне привиделся этот поезд, среди того видения, и что мне срочно необходимо ей помочь, спасти ее и вернуть в наш уютный теплый дом.

Я шел быстро, но не бежал. Мне казалось, что я никуда не опаздываю и точно приду вовремя. И как только верну ее домой, мы подождем до утра, а затем уедем, не важно куда, не имеет значения. Я только знаю, что уедем, снимем какое-то жилье на первое время, или вовсе остановимся в гостинице, где угодно, но только чтобы не здесь, не в этом проклятом доме, не в этом проклятом месте.

Лес молчал. Ни ночных птиц, ни треска веток - ни единого шума. Мне казалось, будто он наблюдает за мной, затаив дыхание и переживает, получится ли у меня забрать Олю оттуда, с этого ужасного места. Я сам не заметил, как дошел до рельс, как остановился и прислушался.

Вдалеке я услышал паровозный гудок. Начал кричать, Оля, Оля, кричал без устали и перерыва, не давая себе пауз на то, чтобы услышать ответ, если бы он только был, будто знал, что не услышу, не давая себе отчета, все кричал и кричал, пока звук приближающегося состава не заглушил мои крики.

Он замедлился. Колеса мерно стучали на стыках, и в этом звуке, казалось, была вся вечность, тоска и неизбежность того, что уже случилось, и что никогда не случится. Я замер и смотрел, как огромная, дымная махина будто призрак летит по разломленным и заросшим рельсам, как легко катятся колеса. В голове началась борьба логики и трансляции с глаз - они никак не могли друг с другом договориться и найти объяснения, и я стоял завороженный, смиряясь внутри с тем, что происходит немыслимое.

И тут в окне поезда я увидел лицо Оли, и ужаснулся. Она махала мне рукой и улыбалась, но… это не была та моя жена, которую я видел сутки назад. Бледное, высохшее лицо, обнажившиеся острые скулы и глаза - самое пугающее - навыкате, сама вся истощенная, будто не ела месяц, но такая радостная и счастливая, будто мы с ней собираемся снова ехать на море. На ней была одета рубашка с нашитым на нее номером, таким, как я видел тогда в лесу. Я смотрел и не мог поверить, не мог осознать, что происходит, не мог объяснить себе, как она попала туда, как получила это состояние, эту болезненность и ужас.

Какой-то быстрой мыслью на втором плане я понял, что потерял ее навсегда. Логическая часть разума пыталась сопротивляться, говорила мне, что это странный аттракцион, что мне все чудится, снится, что все не взаправду. Но та вторая, глубинная и теневая часть сказала мне, что все кончено.

Не в силах смириться с мыслью о том, что моя жена уезжает от меня на призрачном поезде прямо сейчас, я оглядывался по сторонам, и слева, едва различимый, мерцал красный огонек. Я побежал к нему изо всех сил, задыхаясь от потока холодного ветра, идущего от состава, спотыкаясь о крупный щебень у рельс и корни деревьев. Бежал, ожидая увидеть там чудовище с одиноким красным глазом, печально смотрящим на меня, или какой-то разбитый фонарь, но чего уж я точно не ожидал увидеть - так это того самого мужичка, что продавал нам наш дом.

Он стоял, наклонившись, над переключателем направления путей, вцепившись в ржавый рычаг, и давя на него изо всех своих сил.

- Ээээ, чего стоишь, помоги! - прокричал он мне, и в его голосе не было ни злобы, ни ярости, только глухое, безысходное отчаяние.

Я немедленно бросился к нему на помощь, и мы вместе начали давить на проклятый рычаг, и я даже не подумал задавать ему вопрос, для чего мы это делаем. Просто чувствовал, что если получится, мы остановим этот состав, и все вернется к прежнему состоянию, и вместо блестящих под луной рельс мы снова увидим лесную тишь, или я проснусь, а все это окажется просто очередным простудным кошмаром.

Мы все давили, а рычаг не поддавался, и состав, проехав мимо нас, ускорился, запыхтел, колеса застучали все быстрее, и вскоре он рассеялся в темноте ночи.

- Не успели, - ахнул мужичок.

Он отошел от рычага, подвигал занемевшими руками, а затем достал из кармана пачку сигарет, одну зажал зубами у себя во рту, а затем протянул мне, и я взял, понимая, что дальнейший разговор будет непростым.

- Я знаю, что ты хочешь спросить, - он первым прервал молчание, когда отдышался. - Хочешь спросить, зачем я здесь, куда уехала твоя жена и откуда тут этот чертов поезд.

Я живу здесь с самого детства, и с самого детства в деревне не все хорошо. Моя мать, и многие деревенские слышат шум поездов, и они тут действительно были. Во времена войны по этим путям уезжали в один конец люди, которых фашисты признали недостойными жизни. После Победы пути взорвали, только вот людские слезы, стоны и страдания невозможно просто так стереть из земли, впитавшей дух стенаний и гибели.

Звуки поезда слышат не все, но те кто слышат - идут искать, смотреть, изучать и пытаются понять, откуда же поезда в месте, где на карте нет ни одной станции. А я тебе так скажу, станция есть. Чуть дальше, впереди от противоположного края горизонта, где мы стоим, за той березовой рощей. Большая станция была, с крышей. Ее не разрушили, там до сих пор гнездятся птицы. На нее и сгоняли несчастных, грузили в поезд и увозили к смерти и погибели.

В советское время не было привидений, ты знаешь. Поэтому слышать звуки поезда считалось придурью и глупостью, и никто им не верил, а те, дурные, наоборот хотели доказать, пойти наперекор, что чувства и слух не врут. Да только поезд забирает всех, кто его слышит. Проходи, садись на лавку, располагайся - скоро поедем в незабываемое путешествие. И вот они садятся, дверь закрывается, а обратного пути уже нет. За одну ночь таких путешествий проходят недели, или даже месяцы. Люди седеют, покрываются морщинами, худеют, но не понимают, что они замерли во времени, потерялись, и больше никогда не вернутся домой.

Первым поезд забрал моего сыночка, Ванечку, ему было двенадцать. Я вижу его в первом вагоне. А в третьем - уже моя жена, которой ночью не спалось, и она решила прогуляться по лесу. Никого не осталось, всех забрало это проклятие.

Каждую ночь я приходил сюда, в надежде остановить состав, затормозить. Ну не может же оно не подчиняться физическим законам, вон рычаг - он же призрачный, утром его тут не будет. Пусть бы по своему призрачному миру и остановился - так нет, не двигается. Фонарь вот принес красный, а он все равно не останавливается.

В конец потеряв надежду, я решил продать свой дом и уехать, но куда не приеду - везде слышу шум проклятого поезда, кроме своего дома, который продал вам. Я приезжаю и пытаюсь остановить его, уже даже просто механически, без всякой надежды. Думал, что избавлюсь от дома и хотя бы последние дни доживу спокойно, но нет.

Глубоко вздохнув, он бросил бычок на землю.

- Пойдем уже, теперь тут стоять бесполезно. Завтра приходи, если захочешь.

И я пошел домой.

Прошло около двух лет с той ужасной ночи, когда я потерял самого близкого человека. Я не продал дом, потому что здесь я могу встречаться с ней хоть каждую ночь. До сих пор она числится пропавшей без вести, а я до сих пор не могу смириться с тем, что она осталась лишь там, в том составе в никуда, заблудившемся во времени.

В бурю, когда ветер швыряет ветки деревьев, или грозовые майские ночи, или когда зимний ветер дует так, что занавески на окнах приходят в движение, я остаюсь дома. Выключаю свет, ложусь на кровать и пытаюсь заснуть.

И отчетливо, будто бы совсем рядом, слышу равномерный стук колес поезда.