Старая дача

Я не знаю, как оказался здесь.

Кажется, я ехал к другу на дачу. В памяти — лишь смазанное пятно дороги, шум колес, а затем — провал, будто кто-то выдернул жизнь из-под ног. Очнулся я на чем-то жестком и скрипучем, и первое, что пришло — это запах сырого погреба.

Я лежал на железной койке. Без матраса, без подушки. Сверху на меня давил низкий потолок из почерневших бревен.

Я приподнялся на локте и оглядел комнату. Койка скрипнула, и впилась мне в бок железками.

В избе было темно — свет едва просачивался сквозь небольшое загаженное оконце. В переднем углу, под божницей с потускневшими окладами, чадила лучина. В целом, обстановочка была скудная: вдоль бревенчатых, проконопаченных мхом стен, тянулись широкие лавки.

За дубовым столом сидел старик. Громадный, с окладистой белой бородой, спадавшей на грудь. Лоб у него был большим, с глубокими залысинами, а брови нависали над глазами так, что глаз почти не было видно. Он макал перо в чернильницу и что-то царапал на пожелтевшем листе.

Рядом с ним сидела женщина: точеные черты, огромные глаза, бледная кожа.

— Красивая, — подумал я, как актриса из немого кино.

В ее движениях, жестах и правда чувствовалось что-то театральное. На руках она держала младенца, который захлебывался в отчаянном крике.

«Актриса» — так я ее назвал, — смотрела на ребенка с недоумением, будто видела его впервые. Одной рукой она расстегнула ворот, пытаясь засунуть грудь в орущий сверток, а другой — дирижировала невидимым оркестром. Губы ее шевелились.

Я прислушался.

— Было утром тихо в доме, — бормотала она, — я писала на ладони имя мамино…

Из угла выскочила старуха в черном подряснике. Седая, растрепанная, с лицом, искаженным желчной гримасой. Она подошла к актрисе и рванула младенца к себе.

— Дай сюда! Окаянная!

— Прочь! — закричала Актриса и сжалась, не отпуская ребенка.

— Опомнись! Дитя загубишь!

Ребенок зашелся криком еще сильнее. Старуха тянула его на себя, Актриса не отпускала, и казалось, еще немного, и они разорвут его пополам.

— Цыц, бабы!

Голос старика ударил по их головам дубиной. Он грохнул кулаком по столу, и чернильница, подпрыгнув, оставила на столе черное, похожее на унылый смайл, пятнышко. Монашка тотчас разжала руки, отшатнулась и, бормоча проклятия, уселась на другой конец стола. Актриса, вжав голову в плечи, всхлипнула и уставилась на младенца.

Послышался смех. Я повернул голову и заметил в углу полуразваленную печь. В ней не горел огонь.

На печи сидел парень с придурковатым лицом. Свесив босые ноги, он смотрел на всех сверху вниз и ржал. Ему было весело. Безумно, безудержно весело.

У печи суетился Шахтер. Он выгребал угли лопатой и кидал в сторону.

Парень спрыгнул с печи и хлопнул в ладоши.

— Сыграем!

Все посмотрели на него и на секунду замерли. Старик отложил перо и потянулся за револьвером. Он лежал посередине стола. Я понял, что в русскую рулетку здесь играли не один раз.

— Идешь? — Дурачок посмотрел на меня вопросительно.

Я покачал головой. Мне было не до игр.

— Тогда подержи, — сказала Актриса, и не спрашивая согласия, сунула мне ребенка. Тот замолчал и стал разглядывать потолок. Я растерялся и прижал его к груди.

— Головку придерживай, — бросила Актриса через плечо, направляясь к столу.

— Постойте, — окликнул я. — Где я? Что происходит?

Актриса обернулась.

— Не знаю, — сказала она. — Здесь никто ничего не знает. Только догадывается.

— Кто я? — спросил я шёпотом, чтобы никто больше не слышал.

Актриса посмотрела на меня оценивающе.

— Ты – слесарь, — сказала она уверенно.

— Почему слесарь? — опешил я.

— Потому что у тебя в штанах ключ.

Я положил ребенка на кровать и встал.

На мне была потрепанная застиранная до неопределенного цвета роба. Из левого кармана штанов, широких, явно не подходящих мне по размеру, торчал разводной ключ.

Перед глазами пронесся гараж, машина и недопитая бутылка холодного пива. Я зажмурился и потряс головой.

«Пивка бы сейчас» — подумал я. Но там, где я оказался, никто не пил и не ел. Кажется.

Все по очереди стреляли себе в висок, передавая револьвер по кругу, но никто из сидящих за столом не падал замертво. Хотя игра уже пошла по второму кругу.

— Что вы делаете? — спросил я у игроков, — Револьвер не заряжен.

— Здесь это не важно. Главное не потерять навык, — объяснил дурачок, когда револьвер оказался в его руках.

Уже через минуту мне стало скучно — игра показалась мне откровенно бессмысленной.

Я перевел взгляд на окно. Снаружи было ослепительно ярко. Я увидел пробивающуюся зеленую траву и березки — белые, как невесты. От их вида перехватило дыхание и больно кольнуло в сердце.

Я завороженно смотрел, пока не заметил Девочку. Лет одиннадцати. В красном сарафане с причудливым орнаментом на подоле. Она посматривала в сторону дома.

Мне захотелось открыть окно и вдохнуть свежего воздуха.

— Стой! — Голоса зазвучали разом. Я обернулся. Игроки смотрели на меня с неподдельным ужасом.

— Не подходи! — прошипела старуха. — Она заметит!

— А то что? — спросил я.

— А то все! — сказал Шахтер, и его передернуло.

Я снова бросил взгляд на окно — Девочка подошла совсем близко, приложила щеку к стеклу, и заглянула внутрь.

Увидев ее лицо, я похолодел. Оно было прекрасным. Правильные черты, большие синие глаза и золотистые, аккуратно сплетённые в косу волосы. Но в ее взгляде было что-то нечеловеческое — черная, бесконечная бездна.

Она посмотрела на Старика — он опустил глаза, почувствовав себя неловко. Потом она перевела взгляд на актрису, и та, всхлипнув, закрыла лицо руками. Даже дурачок перестал улыбаться, и выпятив нижнюю губу, стал что-то искать глазами — на полу, на стенах, на потолке из почерневших бревен.

И только я смотрел ей в глаза, не отрываясь.

Девочка улыбнулась, и поманила меня пальцем.

И тут в доме началось движение — все разом выдохнули, и, как по команде, засуетились. Дурачок бросился под кровать и вытащил оттуда старый, потертый чемодан. Он поставил его на стол, открыл крышку и из него вырвался клубок пыли.

Старик первым подошел к чемодану и бережно, с какой-то торжественностью, положил в него лист, исписанный крупным почерком. Я постарался прочитать, но не разобрал ни слова. Актриса вынула из кармана тонкий кружевной платок, громко высморкалась в него и опустила туда же. Шахтер от души накидал угля и вытер руки о лежавшее на лавке полотенце с петушками. Монашка сняла с шеи тяжелый серебряный крест и, всхлипнув, перекрестила меня на дорогу.

Последним был Дурачок. Он подошел, заглянул внутрь чемодана, и смачно в него сплюнул. Старик захлопнул крышку и приподнял его — по перекошенному лицу было видно, что чемодан оказался очень тяжелым. Он поставил его на ребро и поволок к двери — единственному выходу в сад. Ручка жалобно скрипнула и осталась в руках Старика. Чемодан с грохотом рухнул на пол и раскрылся.

Актриса всплеснула руками, и бросилась запихивать вещи обратно.

— Я не пойду, — сказал я. Меня охватил ужас. Происходящий абсурд не предвещал ничего хорошего.

Но они подхватили меня под руки и потащили к двери. Я упирался ногами в пол, цеплялся за косяки. Дурачок толкал сзади, старик тянул за ворот.

Дверь открылась, и на пороге появилась Девочка. Ее улыбка была по-прежнему восхитительна — белые ровные зубы, ямочки на щеках. Но от этой улыбки кровь стыла в жилах.

Я взял чемодан под мышку и обернулся на прощанье. Обитатели дома стояли посреди комнаты и смотрели на меня, как в немом кино — их лица были бледны, вытянуты и ничего не выражали, кроме обреченности и отчаяния.

Девочка протянула мне руку и повела по саду. Солнце светило по-весеннему, и, если бы не ее ледяная ладонь, я бы подумал, что впереди ждет обычный апрельский день.

— Кто ты? — спросил я, глядя на длинную косу, раскачивающуюся как маятник.

Девочка ничего не ответила, и мы дошли до калитки. Она толкнула ее ногой.

Там, за калиткой, не было ничего. Только тьма — беспросветная, такая густая, что, казалось, ее можно потрогать.

Она сжала мою руку крепче и шагнула вперед, увлекая за собой меня, чемодан и все мысли, которые я не успел додумать.

Я летел и взрывался, разлетался на миллиарды осколков и собирался заново.

А потом я сжался — резко, до спазма.

И увидел свет — ослепительный, режущий, он обрушился на меня, заставив зажмуриться. Два огромных глаза смотрели на меня с нежностью. Я почувствовал запах крови и молока. Я снова не знал, где я и кто я. Я забыл слова.

Громадные руки подхватили меня, перевернули и больно шлепнули.

Я увидел белые березки, качающиеся за окном роддома, и захлебнулся в отчаянном крике.