Старенький швейцар, который держит дверь

Дверь в "Дом Актёра" была особенной. Не по материалу - дуб, латунная ручка. А по весу. Она вбирала в себя вес взглядов, которые на неё устремлялись: робких - статистов, уверенных - маститых, лихорадочных - перед премьерой, уставших - после аншлагов. Фёдор Ильич чувствовал этот вес спиной. Он стоял у этой двери сорок лет.

Его работа была не в том, чтобы открывать. Любой мог толкнуть створку. Его работа была в том, чтобы держать. Уловить тот неуловимый миг, когда человек на подходе уже настроился на движение, но ещё не совершил его. И в этот миг - плавно, беззвучно, как часть его намерения, - отвести дверь в сторону. Чтобы между желанием войти и самим входом не было даже намёка на преграду. Чтобы человек пересёк порог, даже не заметив, как это случилось.

Он был виртуозом. Дирижёром порога. Он держал дверь для Фаины Раневской, которая, бывало, бормотала ему: "Федя, вы одна безупречная декорация в этой пьесе". Для Высоцкого, который, выходя, всегда хлопал его по плечу сухой, горячей ладонью. Для сотен других, чьи имена теперь значились в скорбных рамках в фойе или стёрлись из памяти вовсе.

Потом Дом закрылся на "вечную реконструкцию". Все разъехались. Остался только он, Фёдор Ильич, сторож. Пост швейцара упразднили. Но он не мог уйти. Кто будет держать дверь?

Первые ночи в пустом здании были самыми страшными. Не от тишины, а от звуков. Тишина здесь была ненастоящей. Она была восковой, как маска. А под ней шевелилось, дышало, перешёптывалось. Шорох бархата кресел в пустом зале. Лёгкий звон хрустальной люстры, хотя сквозняка не было. Эхо шагов, не совпадающее по ритму с его собственными.

А потом он увидел их. Не призраков в простынях, а тени аплодисментов. Они висели в воздухе зала, как струны рояля, на которые упал свет. Если сесть на последний ряд и смотреть очень внимательно, можно было заметить, как воздух в некоторых местах дрожит мельчайшей рябью. Это были рукоплескания, застрявшие между уходом последнего зрителя и окончательным забытьём. Они ждали своего часа, чтобы отзвучать до конца.

И тогда Фёдор Ильич понял, что его работа не закончена. Призракам артистов тоже нужно проходить через дверь. На тот свет. Или просто - в покой. И для этого кто-то должен её держать.

Он встал на свой пост. В шесть вечера, как по расписанию вечерних спектаклей. Надел свой поношенный, но безупречно чистый ливрейный сюртук. Подошёл к главной двери. И открыл её.

На улицу он не смотрел. Он смотрел внутрь пустого фойе. И ждал.

Первой пришла тень старушки-гримёрши Марии. Она всегда курила в подсобке, хотя это было запрещено. Фёдор Ильич чувствовал запах дешёвого табака "Беломор" ещё до того, как увидел лёгкое марево, плывущее по коридору. Марево замедлилось у двери. Он отвёл створку чуть вправо, делая проход шире. Марево выплыло на улицу, дрогнуло на ветру и растворилось, будто наконец выдохнув дым, который держало в себе сорок лет.

Так началось.

Он "пропускал" эхо давних смехов из буфета. Отголоски ссор в кабинете директора. Тень забытого зонтика в гардеробе, которая тосковала по руке хозяйки. Он держал дверь для всех, кто застрял. Его принцип оставался прежним: уловить момент, когда тень собирается выйти, и помочь ей - сделать это движение естественным. Почти незаметным.

Но была одна тень, которая не приходила. Самая важная. Лидия Васильевна.

Великая трагическая актриса. Женщина, сыгравшая всех шекспировских героинь и прожившая жизнь в одиночестве высокого искусства. Она умерла в своей гримёрке десять лет назад. От разрыва сердца, как сказали. Фёдор Ильич знал другое. От тишины. От той тишины, что наступает, когда занавес закрылся в последний раз, и ты остаёшься наедине с пустым залом, где ещё висят аплодисменты, но они уже не твои.

Лидия Васильевна никогда не задерживалась после спектаклей. Она выходила последней, когда все уже разошлись. И Фёдор Ильич всегда держал для неё дверь особенно долго, зная, что она идёт медленно, сбрасывая с плеч невидимую мантию роли.

Однажды, в особенно метельную ночь, она остановилась в дверях, уже на улице, и сказала, глядя не на него, а в снежную мглу: "Фёдор Ильич, а ведь самое трудное - это выйти из роли. Войти на сцену - легко. А выйти... иногда кажется, что выхода нет". И ушла, утопая в снегу.

Её тень не появлялась. Значит, она так и не смогла выйти. Застряла где-то между своей гримёркой и этой дверью.

Фёдор Ильич решил её найти. Он не был экзорцистом. Он был швейцаром. Его метод был один - держать дверь. Но если она не подходит к двери, значит, нужно нести дверь к ней.

Он снял с петель главную дубовую дверь. Это было безумием. Дверь была тяжеленая. Но сорок лет тренировок сделали его сильным. Он втащил дверь внутрь и понёс, как щит, по тёмным коридорам.

Он шёл туда, где чувствовал самую густую, неподвижную тишину. К её бывшей гримёрке № 1.

Дверь в гримёрку была приоткрыта. Внутри царил мрак. Он прислонил свою дубовую дверь к косяку, создав своеобразный портал, и встал рядом - как обычно.

- Лидия Васильевна, - сказал он тихо, но твёрдо. - Выход открыт.

Ничего. Тишина сгущалась, становясь вязкой, как пастила.

Тогда он вспомнил. Она не выходила, потому что не могла сбросить последнюю роль. Какую? Ту, что не сыграла на сцене. Роль простой женщины, которая простила себя. За то, что выбрала искусство вместо семьи. За то, что была жёсткой с учениками. За то, что к концу жизни боялась не смерти, а забвения.

Фёдор Ильич понял, что он не может просто держать дверь. Ему нужно стать сценой. На которую она сможет вынести эту несыгранную роль и, сыграв её, наконец сойти.

Он отложил дубовую дверь в сторону. И сам встал в проём. Расправил плечи. Широко расставил руки, упёршись ладонями в косяки. Он стал живой дверью. И через себя, через свою собственную, немудрящую душу, попытался пропустить её боль.

- Входите, - сказал он пустоте. - Ваш выход.

И в него хлынуло.

Это не было видением. Это было ощущением. Ледяной холод одиночества в зрительном зале на тысячу мест. Горечь грима на губах, смешивающаяся со слезами. Давящая тяжесть короны (не бутафорской, а той, что возлагает на тебя слава). Острый укол зависти к коллегам, у которых дома ждут дети.

Он принял всё. Не дрогнул. Держал проём своего тела открытым, как сорок лет держал дубовую створку. Его сердце колотилось, как загнанное, по ролям, которые не были его. Виски сдавила боль от невысказанных монологов.

А потом, в самом центре этого вихря, он нашёл её. Маленькое, спрятанное, тёплое ядро. Не актрисы. Лиды. Той девчонки из провинции, которая приехала поступать с одним платьем и свёртком с пирожками. Которая мечтала не о славе, а о том, чтобы её кто-нибудь увидел. Не аплодисменты. Просто - увидел и кивнул: "Ты есть. Ты на своём месте".

Фёдор Ильич, едва держась на ногах, нашёл в себе силы и кивнул. Туда, в центр бури.
- Вижу, - выдохнул он. - Вы на своём месте, Лидия Васильевна. Всё сыграно. Всё принято. Занавес.

Ветер стих. Холод отступил, сменившись усталой теплотой. В проёме гримёрки что-то колыхнулось. Не тень. Свет. Тёплый, янтарный, как свет софитов на отлетающую в кулисы фигуру.

Он едва слышно щёлкнул воображаемой ручкой и отвёл воображаемую створку себя в сторону.
- Проходите. Доброй дороги.

Свет проплыл мимо него, коснулся на мгновение его щеки - сухим, бархатным прикосновением, как от театральной перчатки, - и выплыл в коридор. Фёдор Ильич, обессиленный, опустился на пол, прислонившись к стене. Он слышал, как свет плывёт по коридору к главному фойе. Слышал, как оттуда донёсся последний, тихий, но ясный звук. Не аплодисментов. Одного хлопка. Того самого, который ставит точку. Закрывает книгу. Гасит свет.

А потом наступила настоящая тишина. Глубокая, мирная, пустая. В здании больше не было никого, кто застрял.

Фёдор Ильич отдышался, поднялся, подобрал свою дубовую дверь и кое-как приволок её обратно на место. Приладил на петли. На следующий день он подал заявление об уходе.

В последний вечер он, как всегда, встал на пост. Надел сюртук. Положил руку на ручку. Ждал он недолго. На этот раз он держал дверь для самого себя. Для того Фёдора, который застрял здесь сорок лет назад, влюбившись в магию порога и забыв, что у него самого есть жизнь по ту сторону.

Он толкнул дверь, вышел на улицу и обернулся. Огромное, тёмное здание стояло, молчаливое и спокойное. Все окна были тёмными. Все призраки - упокоенными.

Он повернулся и пошёл. Не оглядываясь. Он нёс с собой лёгкость. Лёгкость человека, который прекрасно выполнил свою работу. Не просто открывал и закрывал. А держал. До самого конца. И теперь мог наконец отпустить ручку.

А за его спиной дубовая дверь "Дома Актёра", ничем не удерживаемая, тихо и плавно, по инерции доброго жеста, сама собой захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. Занавес.