Старик

На самом краю мира, где дороги превращались в тропы, а тропы терялись в серой степи, стоял Последний Посёлок. Здесь жил Старик, которого никто не помнил молодым. Он был привычным элементом ландшафта, как рыжий утёс за селением или кривое дерево у колодца. Его хижина имела три стены, а четвертая сторона была открыта степи — большой, ровный проём, как будто дом смотрел пустым глазом в бесконечность.

Каждое утро Старик совершал свой обход. Он подходил к кострам, где молодёжь варила скудную похлёбку или делила пайки.

— Сынок, — говорил он каждому парню. — Жертвуй за Старика.

Он не просил, а напоминал. Парни, не глядя, отламывали кусок от своей лепёшки или выливали ему в жестяную кружку часть похлёбки. Они делали это без злобы, с привычной покорностью, как платят непонятный, но обязательный налог. Старик брал, молча кивал и перекладывал еду в свою холщовую торбу, которая никогда не казалась полной.

С девушками он был иным. Он смотрел на них долго, и в его потухших глазах что-то шевелилось.

— Курочки, — говорил он тихо, и слово это звучало не ласково и не грубо, а как название редкого явления. — Курочки мои…

Он никогда ничего у них не брал, а просто смотрел, словно наблюдая за редкими птицами, которых нельзя спугнуть. Девушки отводили глаза, чувствуя странный холодок — не страх, а смутное понимание, что они часть какого-то старого, забытого порядка вещей, который этот человек почему-то помнит.

Старик был религиозен, но его религия была безмолвной и лишённой обрядов. Он подолгу сидел у своего пустого проёма и смотрел в степь. Потом произносил одно-два слова, обращённые в никуда:

— Вижу.

Или:

— Ещё нет.

И больше ничего. Это были не молитвы, а сводки, отчёты о состоянии мира.

Как-то Лев, самый дерзкий из парней, решил положить конец этой странной дани. Когда Старик протянул к нему руку, Лев твёрдо сказал:

— Всё, жертв не будет. Иди своей дорогой, дед. Сегодня твой бог постится.

Старик не стал спорить. Он посмотрел на Льва без гнева или обиды, а с… удивлением? Нет, скорее, с любопытством, будто он увидел необычное природное явление. Он кивнул, развернулся и ушёл.

Лев целый день чувствовал себя победителем, но к вечеру им овладела беспричинная тоска. Мир не изменился, но без привычного ритуала в нём появилась пустота.

Ночью Лев не мог уснуть. Он вышел из барака и увидел слабый отблеск огня у хижины Старика. Тогда он тихо подкрался и заглянул внутрь.

Старик сидел лицом к проёму. Перед ним прямо на земле горел маленький костёр. И он, методично, один за другим, бросал в огонь всё, что собрал за день: куски хлеба, ложки каши, сушёные коренья. Еда тлела, испуская густой, тяжёлый дым, который тут же уносило ветром в степь, в пустоту.

Старик не молился, а выполнял работу. Он был не жрецом, а утилизатором, сжигая их избыток, их мелкие жертвы, потому что так было заведено. Чтобы излишки не накапливались. Чтобы равновесие не нарушалось. Его бог, если он был, был прост: это был сам порядок, закон пустоты, требующий, чтобы ничего лишнего не оставалось.

А «курочки»… Лев вдруг понял: они были теми, кто производил эту жизнь, эту избыточность. Их нельзя было трогать, только наблюдать. Они были источником материала для его ежедневного сожжения.

Наутро Лев подошёл к костру раньше всех. Когда появился Старик, Лев сунул ему в торбу свой двойной паёк.

— За Старика, — тихо сказал он.

Старик бесстрастно взглянул на Льва, принимая его дань.

— Сынок, — сказал он без какой-либо интонации, и пошёл дальше, к своей хижине и своему костру, который днём и ночью сжигал излишки мира, чтобы равновесие не нарушалось. А девушки, «курочки», шли по своим делам, неся в себе неосознанное семя будущего, которое когда-нибудь тоже станет дымом, уносимым ветром в пустую степь.