Старик

Старик всегда сидел на ступеньках пивбара. Того, что на базаре, не доходя до овощных рядов. Зимой и летом, с утра до позднего вечера. Даже когда лил дождь, или дрожащий февраль, смешав гадкую кашицу из ледяной мороси и гриппозного снега гонял по замерзшим лужам продрогших ворон, старик все равно сидел на своем месте.

Дети часто жестоки к сумасшедшим. Мы обидно дразнили безобидного идиота Колю Мусорного: предлагали ему яркие фантики, а когда он протягивал свою скрюченную ручонку, со смехом убегали; подсовывали Надьке-Дурочке битые бутылки, а потом надрывали животики, слушая ее семиэтажную ругань. Старика никто не трогал.

Возле Старика стояла поллитровая банка. Если у кого-нибудь из завсегдатаев было хорошее настроение, он плескал туда с полкружки пива, или даже немного дешевого вина. Старик выпивал молча, не благодаря, а потом вновь ставил банку на ступеньку. От мелочи или даже мятых рублевок всегда отказывался. Сурово щурился и качал головой:

-Не положено, гражданин, не положено... Деньги- нельзя.

Сигареты, впрочем, брал. Одну, две — сколько дадут. И пирожки. И ириски, которыми его иногда угощала толстуха из кондитерского ларька тоже. С конфет он всегда аккуратно сдирал фантики и возвращал продавщице, поясняя:

-Обертки нельзя. Конфеты принимаются только без бумажной упаковки.

Старик сидел не просто так. Он считал. Всех. Входящих в бар и выходящих, прыгающих в пыли воробьев, кошек, пробирающихся куда-то по своим секретным надобностям. Он бы, наверное, пересчитывал и нас, мальчишек, но мы прятались, а если нужно было пересечь заляпанную асфальтом площадку перед баром, перебегали её во весь дух, стараясь не попасть в его недобрую арифметику. Все, даже отъявленные сорвиголовы, не боявшиеся таскать яблоки у базарных торговок и кататься на бамперах трамваев, были уверены: быть "сосчитанным” - не к добру.

К вечеру Старик становился беспокойным. Он начинал тревожно, как куренок в корзине, вращать головой, поглядывая то на Солнце, то на покосившиеся ворота и торопливо шептал какую-то неразборчивую мешанину, в которой чаще всего повторялось: "скоро", "она" и "прийдет"

Иногда кто-то из новеньких посетителей пивбара, по пьяной доброте, пытался утешить помешанного:

-Да чего ты дергаешься, мужик? Кто прийдет-то?

-Она. Солнце садится, скоро её время. Я не хочу! Не хочу!

До этого мне не приходилось слышать, чтобы вот так, тихо кричали. Да и потом, к счастью, не часто.

-Пошли, Колян, - оттаскивал приятеля за рукав более опытный любитель пива, — Это же псих! Никто за ним не приходит, просто шиза у него такая.

Но она на самом деле приходила. Просто её никто не хотел видеть, и поэтому только я да базарные кошки знали, что Старик не врет.

Она появлялась в базарных воротах в короткий промежуток времени между заходом Солнца и включением уличных фонарей. Совсем молодая, почти девчонка, немного смешная в огромной, не по росту дранной телогрейке. Она, наверное, могла бы еще ходить в школу, если бы была настоящей. Когда сквозь нее проходили запоздавшие прохожие или пролетали воробьи, мне иногда становилось страшно: а что как рассыплется в прах, развеется? Но она не исчезала, а уверенно направлялась к ступенькам, на которых сидел Старик. Тот, увидав Девушку сразу сникал, обреченно прикрывая сухой рот ладошкой, словно боялся, что не выдержит, закричит, и тогда станет еще страшнее.

-Уже вечер, Вохра, пора, - говорила гостья и клала руку на грязный пиджак сумасшедшего.

Иногда старик молча поднимался со ступенек, иногда вяло пытался спорить:

-Нет! Я еще не хочу спать. Еще рано!

Но потом все равно вставал, брал свою банку, и плелся за Девушкой. Та всегда шла впереди, не оглядываясь и даже не обходя столбы или стоящие у обочины фуры, а он, бледный, испуганный шаркал ногами по асфальту, торопливо семенил между переполненных всяким базарным сором баков и дремлющих грузовиков. Я даже не знаю, чего он боялся больше: отстать от своей странной провожатой или дойти туда, куда она вела.

Однажды октябрьским вечером я осмелился проследить за Стариком и Девушкой. Они дошли до перекроенного в многоквартирный дом барака, и скрылись за дверью с надписью: «кв 8». Почти сразу в двух окнах, рядом с входом вспыхнул свет. Каюсь, не выдержал, заглянул, но кроме серых штор за пыльными стеклами не было ничего. Ни корявых столетников, ни фаянсовых фигурок, ни, даже какой-нибудь кружки. Ничего. Мне даже показалось, что эти стекла подернуты не паутиной, а изморозью. Конечно, в самый разгар бабьего лета этого просто не могло быть, но очень уж было похоже.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал на диване, разглядывал как пробегают по потолку прямоугольные пятна света и думал о Старике и Девушке в телогрейке.

Во сне мы все немного смелеем. Может быть поэтому, когда радио на кухне наконец замолчало, я все-таки рискнул заглянуть в мир Старика. Знаю, что это нехорошо, наверное, даже хуже, чем подглядывать в окна, но не забывайте, мне было чуть больше десяти лет, и за Стариком я следил уже больше половины жизни!

В мире Старика был ночной летний лес. Пахло грибами, сосновой смолкой и сладковато-терпким дымом. Под высокими, странно серыми, а не бурыми, соснами, рядом с большой поляной горело несколько аккуратных, умело разведенных костерков. Вокруг смеялись, пели, громко разговаривали и перебегали от костра к костру парни и девушки. Все, почему-то, в дранных телогрейках. В большом закопченном ведре над огнем вкусно побулькивало какое-то варево, судя по запаху, настоящая уха.

-Эй, мальчик, а ты как сюда попал?

Я невольно вздрогнул, обернулся. Озорно прищурившись на меня, смотрела Незнакомка. Та самая, что приходила на рынок за Стариком.

-Простите… Я нечаянно… Во сне…

-Да оставь его, Зоя. Попал и попал, нельзя что ли? Эй, малец, держи!

Я хотел было обидеться, заявить, что я никакой не «малец», что мне уже давно перевалило за десять, но улыбка парня, протягивающего горячую жестяную миску и настоящую деревянную ложку была такой доброй, а варево так вкусно пахло дымом и рыбной сладостью, что я только кивнул и сказал:

-Спасибо.

Уже потом, когда мятая миска опустела больше, чем наполовину, я не выдержал:

-Зоя, а почему вы не развели костры на поляне?

Золотистые бровки взлетели к озорной челке:

-На поляне? Но она же занята! Да и холодно там.

Я оглянулся. На большой поляне стояла настоящая зима. Холодный, серый от мороза ветер кружил вокруг блестящего в свете ледяной луны сугроба, выл, швырялся целыми охапками снега, а в центре всего этого белого кошмара на корточках сидел Старик. Серыми от холода руками он обхватил себя за колени, и, щурясь от колючих снежинок вертел головой, беззвучно шевеля губами. Вдруг он, словно почувствовав мой взгляд, вздрогнул, прохрипел:

-Девчата, хлопцы, пожалейте! Окоченел я совсем! Ну, пустите хоть немного погреться.

-Не отвлекайся, Вохра, считай!

-Да как же вас сосчитать, если вы все время бегаете от костра к костру!

-Не дави на жалость, Вохра! Считай, как перед лагерными воротами считал, когда мы сидели в снегу на корточках.

-Ну хоть юшки налейте горяченькой! - безнадежно скулил обреченный.

-Считай, Вохра, считай…

Старика было жалко. Но я мог только молча доесть вкусную, наваристую уху. Сны они такие. Ранимые и чуткие. В них нельзя вмешиваться, особенно в чужие. Доел, ещё раз поблагодарил Зоиных друзей и отправился в свой сон: про ночной летний лес, в котором искрилось целое созвездие весёлых светлячков и, совсем не страшно пели волки. А ещё за тёплой, сверкающей при полной Луне речушкой, спало далёкое село. Обычный, добрый сон десятилетнего человека.