Старик у моря

Пролог. Смерть Нерона

Вилла Юпитера, Капри. 2 августа 31 года н.э.

Море сегодня было цвета свинца и пепла. Оно не шумело, не пело своих вечных песен — оно лежало у подножья скал тяжелым, безжизненным полотном, словно выдохшись от собственной бесконечности. Я сидел в атриуме, спиной к насмехающейся над моей немощью мраморной статуе Августа, и пытался читать донесения из Рима. Слова расплывались перед глазами, превращаясь в черных муравьев, ползающих по пергаменту. В ушах стоял тот самый звон — высокий, надрывный, что всегда является предвестником беды. Старая, затравленная волчица чует смерть за милю. А я чуял ее уже третью ночь. Вот только непонятно было: моя это смерть или чья-то ещё?

Он прибыл на закате, когда солнце, тонущее в тумане, окрасило скалы в цвет запекшейся крови. Гонец был не из числа сеяновских шакалов. Это был старый солдат, когда-то служивший под началом моего брата Друза в Германии. Я даже вспомнил имя: Марк Постум. Его лицо было серым, землистым, а глаза — пустые, как у человека, увидевшего Горгону, но выжившего. Он упал на колени передо мной, и от него пахло потом, пылью и страхом.

— Цезарь… — его голос был хриплым шепотом. Он не протянул свиток сразу, а сначала вытащил из-за пазухи другой, маленький, завернутый в кожу и опечатанный знаком, от которого у меня сжалось сердце. Знаком Антонии. Моей снохи. Вдовы Друза. Матери Германика.

— Домина Антония… умоляла передать это только в твои руки, цезарь. Она сказала, что это касается последнего представителя крови твоего брата. Она сказала… что больше некому.

Я взял кожаный сверток. Пальцы, твёрдо державшие когда-то меч и скипетр, дрожали. Я сломал печать. Почерк был ее, Антонии, — твердый, резкий, без слез и прикрас, но в каждой букве читалась бездна отчаяния.

«Тиберий.

Ты позволил змее, которую пригрел на своей груди, укусить нас в самое сердце. Сеян совершил то, на что не осмелился бы даже Катилина. Твой наследник, мой внук, Нерон, сын нашего Германика, мертв. Его убили. Не в бою, не по приговору суда — его уморили голодом, как раба-преступника, на Пандатарии, в той дыре, куда ты его сослал, поверив наветам этого исчадия.

Он умер на четырнадцатый день. Стражники, присланные Сеяном, смеялись у него под окном, жаря мясо. Они не передали ему ни крошки. Тело мне не выдано. Сброшен в безымянную яму. Так поступают с теми, чье имя хотят предать проклятию памяти. Но в чем провинился мой внук, Тиберий?! Не в том ли, что мешал Сеяну рваться к власти, обманывая тебя — старого дурака…

Но это не конец, Тиберий. Это начало. Я не настолько ослеплена горем, чтобы не видеть очевидного. Сеян точит нож на Гая. Последнего. Единственного, кто остался. Он живет у меня, но мои стены уже не защита против префекта претория. Они придут и за ним. Они убьют его, как убили его старшего брата. И тогда род Друза пресечется. Твоя вина будет не в том, что ты не смог хорошо управлять империей, а в том, что ты позволил вырезать свою же семью, как стадо. Проснись, Тиберий! Открой, наконец, глаза и оглянись вокруг!!

Забери его к себе. Забери моего внука. Спаси последнего сына Германика. Если в тебе еще осталась хоть капля любви к моему мужу — твоему брату, не дай им уничтожить и Гая. Он — последняя искра. Не дай ей погаснуть.

Антония.»

Я дочитал и поднял глаза на гонца. Он молча протянул мне второй свиток — без печати, наш, домашний шифр, тот самый, что знали только я, Германик и двое самых верных секретарей. Я развернул его механически, уже зная, что там. Подробности. Холодные, как лед.

«Нерон Цезарь скончался на Пандатарии. Уморен голодом. Стражники по прямому приказу префекта претория отказывались передавать ему пищу. Умер на четырнадцатый день, в бреду звал отца. Тело семье не выдано. Погребен в безымянной яме. Его матери, Агриппине, о смерти сына не сообщили. Сеян приказал уничтожить все следы пребывания Нерона на Пандатарии. Предполагаю, что Агриппина тоже в опасности.»

Свиток вывалился у меня из руки на мраморный пол с тихим шлепком. Четырнадцать дней. Четырнадцать дней мой старший внук, сын Германика, мальчик с его улыбкой и моим упрямством, умирал в одиночестве на голом камне. Я отправил его туда. Своей рукой подписал указ о ссылке. Поверил шепоту Сеяна, его лживым доносам, его картинам мнимого заговора. Я, старый волк, кусающий первым, загнал в ловушку и позволил задушить собственного щенка…

Голод. Самая мучительная, самая унизительная смерть. Она не приходит сразу. Она медленно съедает тебя изнутри, день за днем. Сначала — боль и ярость, потом — слабость, потом — бред, в котором являются тени тех, кого ты любил. А в конце — тишина. Пустота. И смех палачей за твоим окном.

Я посмотрел на Марка. Он все еще стоял на коленях, опустив голову, словно ожидая казни.

— Кто еще знает? — мой голос прозвучал чужим, плоским, как удар камня о камень.

— Никто, цезарь. Только я, госпожа Антония и тот, кто послал весть с Пандатарии. Мы… мы рискнули своими жизнями.

Сеян. Мой «верный» пес. Префект претория. Тот, кому я доверял больше, чем собственным сыновьям. Он оттачивал свои когти о кости моего рода. Сначала внезапно умер мой сын, Друз Младший. Потом была арестована Агриппина. Теперь умерщвлён Нерон. Сеян методично, как мясник, отрубал головы гидре рода Юлиев-Клавдиев, оставляя подле меня лишь одного — себя. Чтобы встать на моем месте, как только удастся. Чтобы его кровь потекла в жилах следующих цезарей. Он уничтожил, или помог уничтожить всех.

Но он просчитался. Он забыл про мальчишку. Про последнего. Про Гая. И он недооценил Антонию. Дочь Марка Антония, величайшего героя Рима, она не стала рыдать и посыпать голову пеплом. Она написала мне. Она бросила ему вызов… И мне.

Я встал. Ноги подкосились, мир накренился, и я с силой оперся ладонями о стол. Чернильница опрокинулась, и черная, густая жидкость растеклась по пергаменту Антонии, сожрав ее слова: «последняя искра». Символично. Я сам заливал эту искру грязью своих подозрений все эти годы.

— Филогей! — крикнул я, и голос сорвался на хрип, на животный рык.

Мой доверенный грек возник из тени, как призрак. Его лицо было маской невозмутимости, но в глазах, этих вечно печальных глазах раба, ставшего господином чужих тайн, я прочел все. Он уже знал. Он всегда знал все первым.

— Прикажи немедленно, — я говорил тихо, но каждое слово было подобно удару кинжала, — отправить самую быструю трирему. Не из портовой стражи, не из флота Сеяна. Возьми «Нептуна» — тот корабль, что знаем только мы. В Анций. В дом Антонии. Найдите Гая, сына Германика. Того, что называют «Сапожком». Привезите его сюда. Живым. Исключительно живым!!! Будет отказываться ехать — припугните! Скажите, что он арестован. И запомните: если с ним что-то случится в пути, если хоть один волосок упадет с его головы, капитан и вся его команда будут сожжены заживо в медном быке. Их семьи будут проданы в рабство. Ты знаешь: я никогда не шучу… Всё понятно? Лично проследи.

Филогей кивнул, без слов развернулся и исчез. Он понимал. Последняя кровь Юлиев. Последняя надежда, которую Антония, как факел, передала мне в руки. Мальчик, которого все зовут «Сапожком». Смешное, дурацкое прозвище для наследника величайшей империи в мире и возможной последней жертвы в самой грязной из войн.

Я подошел к окну. Море по-прежнему лежало безмолвным, свинцовым саваном. Где-то там, за горизонтом, гнил в безымянной могиле мой старший внук. И как бы я ни делал вид, что я здесь ни при чем, вина за его смерть лежит на мне…

В Риме, в доме, полном теней, Антония, стиснув зубы, отпевала одного внука и пыталась спасти другого…

Скоро по темным водам помчится ко мне трирема с грузом, ценнее которого у меня ничего не осталось. Юный, испуганный, ничего не понимающий Гай. Последний внук, последний наследник, последний Юлий.

Я сжал кулаки так, что старые кости затрещали. Лед в груди, сменивший первую острую боль, начал испаряться, и на его месте заклокотала ярость. Древняя, слепая, всесокрушающая ярость волка, у которого пытаются отнять последнего волчонка. Ярость, которой я не чувствовал давно. Слишком давно.

Сеян думает, что играет со мной в лудус латрункулорум, убирая фигуры с доски. Он считает, что старый император ослеп, оглох и скоро сгниет заживо в своей роскошной клетке на Капри. Он не понял главного. Я не пешка. Я — старый, израненный зверь, загнанный в угол. И у загнанного зверя есть последнее, что он может сделать — броситься на врага и вцепиться ему в глотку, увлекая его с собой в небытие.

Но сначала… сначала нужно спасти щенка. Спрятать его в самой глубокой норе. А потом… потом показать ему, кто его настоящий враг.

Пусть мчится трирема. Пусть везет мальчика. Я не смог защитить его отца. Не смог защитить его брата. Не смог защитить его мать. Но этого… последнего отпрыска моего брата, эту искру памяти Германика, которую мне вручила Антония, я спрячу здесь. Я научу его. Расскажу ему все. О Друзе. О Германике. О Ливии. О Сеяне. О том, как пауки в тогах плетут сети и пожирают друг друга. Сделаю его своим мечом. И своим возмездием.

Море молчало. Оно ждало. Но теперь его молчание было мне ответом. Война была объявлена. Не на жизнь, а на смерть. И начнётся она здесь, на этом острове, с прибытия рыжеволосого парнишки, который еще не знал, что его юность, его беззаботная жизнь в доме бабки, закончились. Навсегда.