Старое озеро

Что я помню из детства? Наверное то, что в нашей крохотной двухкомнатной квартирке постоянно воняло какой-то дрянью. Отец, грузный мужик с вечно растрепанной бородой, корчил из себя великого художника и все деньги спускал на холсты, краски и те самые растворители, которые пропитывали устойчивыми скипидарными нотками мебель, одежду и даже волосы. Мать орала на отца, чтобы он прекращал заниматься фигней и нашел, наконец, нормальную работу, сестренка орала, потому что всегда была чем-то недовольна, а я изо всех сил старался не потерять душевное равновесие в этом дурдоме. Время от времени наш оголенный семейный нерв теребили неряшливого вида посетители, которые долго рассматривали мазню отца, качали головами, цокали языками, извергали из себя что-то типа «талант», «глубина» и даже «опередил свою эпоху», но при этом почему-то не торопились покупать шедевры, сравнимые, по их мнению, с ранним Пикассо, и отец чуть ли не насильно втюхивал им некоторые картины в обмен на продукты или поношенные шмотки. Мать после этих визитов выходила из себя и пару дней ходила злая, как черт, а отец бодрился, приговаривая, что вот-вот добьется всемирного успеха и вскоре принимался исступленно малевать следующее художество, истратив, как правило, на нужные краски последние копейки. Что, как нетрудно догадаться, вовсе не способствовало родительскому взаимопониманию.

Мать не уставала повторять, что вся наша жизнь — сплошная несуразица, а виноват в этом, конечно же, несуразный отец. Он даже умер как-то нелепо, просто взял и не проснулся однажды утром, чем доставил матери, да и всем нам, немало непредвиденных хлопот. Врачи сказали — не выдержало сердце, хотя отец на сердце вроде не жаловался. С другой стороны, он вообще никогда ни на что не жаловался. Что же касается матери, то я особого огорчения в ее поведении не заметил. Может, потому что на нее свалилась вся эта похоронная суета, а может, ее горе смягчалось тем, что я оправился, наконец, от тяжелой болезни, которая уложила меня в койку на несколько недель. Мать из-за моего недуга сильно перенервничала, а отцу, такое чувство, было все равно, он знай себе размахивал кисточкой до самой своей смерти, пока я валялся с температурой под сорок. Может, он и не понимал, насколько серьезно я болен, потому что однажды взял и приволок мне свою новую картину. Какой-то мрачноватый пейзаж: вечернее небо, под ним то ли озеро, то ли река, повсюду непонятные огоньки, лесистые берега во тьме. Выглядело, как что-то мистическое или философское, я не знаю, но картина мне не понравилась, от нее веяло холодом и сыростью. Отец серьезно посмотрел на меня и сказал, что на него снизошло вдохновение и он нарисовал это место, и что оно реально, и нужно отнестись и к картине, и к тому, что на ней нарисовано, со всей ответственностью. А еще он сказал, что оставляет мне полотно в наследство, и чтобы я не вздумал никогда от нее избавляться, потому что она, дескать, однажды мне очень сильно понадобится. Я тогда не очень понимал, зачем мне может пригодиться эта намалеванная графомань, но спорить не было сил, я только устало кивнул, закрыл воспаленные глаза и моментально уснул.

Обычно сны мне не снились, но в тот раз, то ли из-за болезни, то ли по еще какой причине, в меня заползли причудливые видения, хотя вполне возможно, что это был просто горячечный бред. Я оказался прямо посередине этого усеянного яркими светлячками озера из картины моего отца. Он тоже был тут как тут, мы сидели в лодке напротив друг друга и при свете одинокой свечи вели задушевные беседы. Бог мой, впервые в жизни отец выглядел, как нормальный человек. Подтянутый, опрятный, с уверенной речью и добрыми глазами, не подернутыми белёсой пленкой безумия. Только почему-то весь в мокрой одежде, вода буквально стекала с него ручьями, а слипшаяся от влаги борода смешно свисала книзу толстой сосулькой. Мы говорили очень долго, мне кажется, я даже почувствовал отголосок сыновней любви, и поэтому хотел говорить еще, хотел продолжить наш необычный и насыщенный разговор, но отец тепло улыбнулся и сказал, что ему пора. Именно так. Не «нам пора», а «мне пора». И с этими словами он взял меня на руки, поцеловал и что есть силы швырнул в озеро. Это полнейшее свинство, кидать маленького больного ребенка в холодную воду, вот что я вам скажу, все-таки ни черта мой отец не изменился к лучшему, даже во сне. Я от неожиданности закричал, но меня тут же закрутила упругая тьма, справа и слева начали мерцать рваные цветные пятна, ощущения далеко не из приятных, хорошо, что я вскоре проснулся. Рядом сидела мать и держала свою прохладную руку на моем обильно пропотевшем лбу. А утром мы обнаружили отца в комнате. На его лице замерла та самая отеческая улыбка, которую он подарил мне во сне, и которая совсем не сочеталась с нелепыми синими и оранжевыми пятнами в его взлохмаченной бороде. Жуткое зрелище.

Мать первым делом избавилась от всех его картин, раздала за бесценок мутным личностям из числа поклонников отцовского таланта. Они вежливо благодарили и уверяли, что скоро все эти полотна будут висеть в Лувре. Картину с озером мне удалось оставить, впрочем, мать особо не возражала, только пожала плечами и недоуменно хмыкнула, зачем, мол, тебе, этот хлам. А мне после того сна эта картина запала в душу, я будто на самом деле побывал внутри, и теперь не мог с ней расстаться.

Прошло пятнадцать лет.

Про отца все забыли, ни одно из его творений не стало известным, и Лувр преспокойно обошелся без его художеств. Мать я давно похоронил и с той поры изо всех сил старался не повторить дрянную жизнь моих родителей. Отучился в институте, хотя вся эта заумь с большим трудом лезла мне в голову, устроился на хорошую работу и даже умудрился встретить свою любовь. Несколько лет мы прожили в мире и согласии, для нас повысить друг на друга голос было чем-то немыслимым, и я иногда с ужасом вспоминал о тех бесконечных воплях, которые сопровождали меня все мое детство. У нас родилось двое детей, и вроде бы все шло хорошо, вот только супруга вечно порывалась избавиться от отцовского наследия. У нее художественное образование, и она утверждала, что полотно сочится какой-то мрачной гениальностью, у нее, дескать, кровь стынет в жилах при взгляде на это вечернее озеро, обсыпанное мистическими светлячками. Гениальность, подумать только. Никогда бы не поставил это слово рядом со своим отцом. В итоге сошлись на компромиссе, я обернул картину простыней в несколько слоев, перевязал веревкой и убрал подальше в кладовку, дабы супругу не нервировал сумрачный талант моего родителя.

А потом случилась эта жуткая автокатастрофа.

Мы всей семьей поехали за город отдохнуть, и на трассе нам навстречу вылетел придурок, жаждавший обогнать плетущуюся перед ним фуру. Мы все отделались несколькими синяками, все, кроме младшенького. Он, хоть и был пристегнут, но получил несколько серьезных переломов и тяжелую травму головы. Для его нежного возраста это оказалось непреодолимым испытанием, и он впал в кому. Его положили в больницу, подвесили на растяжки и подключили к какому-то ультрасовременному аппарату. Супруга все время проводила с ним в палате, ведь он мог очнуться в любой момент, и она должна быть рядом, а я целыми днями вкалывал, как черт, потому что лечение оказалось весьма дорогостоящим. Однако время шло, а ситуация ничуть не улучшалась. Наш сын, казалось, таял с каждым днем, в его дыхании появились тяжелые хрипы, а кожа стала бледной и тонкой. Врачи разводили руками, а я носился по городу, пытаясь отыскать лучшее лечение, лучших докторов, лучшее лекарство, но все без толку. Младшенький угасал с каждой минутой.

В тот самый день я поехал после работы на очередную бесполезную консультацию, потом отвез супруге ужин, хотя она и к обеду-то не притронулась, все сидела и смотрела на младшенького бесцветными выплаканными глазами, и под вечер вернулся домой совершенно обессиленный. Но тут старший попросил помочь ему повесить полку, и я — куда деваться-то — полез в кладовку за шуруповертом. Мне сразу бросилось в глаза, что с отцовской картиной что-то не так: с нее слетела простыня, а это было весьма странно, ведь я отлично помнил, насколько прочно ее заматывал. Да и сама картина неуловимо изменилась. Позабыв про шуруповерт, я с колотящимся сердцем извлек ее из кладовки и водрузил посреди комнаты. Так и есть. Теперь на пустынном ранее озере плавала одинокая лодка, а внутри сидел маленький человечек, очень уж похожий на моего младшенького. Судя по рисунку волн, лодка плыла с правого берега на левый, где ее уже поджидали темные долговязые фигуры, доселе мной незамеченные.

И тут я зажмурил глаза, хватая ртом воздух, поскольку на меня внезапно обрушились прочно забытые подробности моего детского сна. Ведь я точно так же плыл один в лодке, а с правого берега мне зычно кричал, размахивая руками, мой отец, умоляя вернуться обратно, а я только смеялся и плыл вперед, не желая с ним разговаривать. Тогда он со страшным шумом кинулся в темную воду, быстро поплыл, настиг мою лодку и забрался внутрь, где и состоялся наш долгий разговор. Поэтому-то вода и стекала с него в три ручья.

Неожиданно прохладный освежающий ветерок аккуратно коснулся моей кожи. Я медленно приоткрыл глаза, уже предчувствуя, что увижу. Вместо своей уютной, с безупречным дорогим ремонтом гостиной моему взору открылось небольшое озеро. Солнце почти скрылось за далекой горой, и в вечернем полумраке густыми тучками летали яркие светлячки. Посередине озера плыла маленькая лодка, внутри которой сидел мой младшенький, и, смеясь, опускал с тихим плеском весло в темную вязкую воду. Одинокая свеча, стоявшая рядом на лавке, тускло освещала его довольное лицо. Лодка медленно двигалась к противоположному берегу, где уже толпилось несколько едва различимых долговязых силуэтов. Я заметался по берегу, начал кричать и махать руками, призывая младшенького повернуть назад, но он лишь ответил мне звонким хохотом и прибавил ходу. Тогда я бросился в воду и через несколько мощных гребков вцепился в край лодки. Я, задыхаясь, забрался внутрь и плюхнулся на скамейку, не обращая внимания на обильно струящуюся с моей одежды воду. Судно остановилось посередине озера. Мой сын улыбался и внимательно смотрел на меня. Мы принялись болтать о всяких пустяках, потом затронули более серьезные темы, а я все старался объяснить младшенькому, как мы с мамой любим его и надеемся, что у нас все будет хорошо. Кажется, он услышал меня, по крайней мере, в его глазах мелькнула печаль, а лицо приняло озабоченное выражение. Темнота тем временем сгущалась, а фигур на противоположном берегу становилось все больше и больше. Они молча стояли и смотрели на нас, будто выжидая чего-то. Я поежился и сказал, что нам пора возвращаться, взял весло и как следует ударил им об воду, направляя лодку к нашему берегу, да вот беда — посудина не сдвинулась ни на миллиметр, сколько бы я не пыхтел и не прикладывал усилий. Я обернулся — фигуры не сводили с нас глаз. Тогда я вздохнул, сказал младшенькому, что мне, наверное, пора, и чтобы он не обижал маму и слушал старшего, и все, что обычно говорят в таких случаях, не забыл добавить, чтобы он берег картину и ни в коем случае ее никому не отдавал, а потом взял его на руки — он был легкий, как перышко — и со всей силы швырнул к нашему берегу. Он закричал и плюхнулся в воду, но тут же его голова показалась над поверхностью, и он поплыл прочь от лодки. Мне пришла в голову шальная мысль броситься за ним следом, да не тут-то было — ноги словно приросли к днищу, впрочем, я что-то подобное и предполагал. А лодка тем временем медленно двинулась по направлению к ожидающим фигурам. Я уже не пытался сопротивляться, понимал, что это бесполезно, ведь если лодка взяла на одном берегу пассажира, то она обязана привезти кого-то на другой берег — это мне потом объяснили мои новые знакомые. Перед тем, как сойти на сушу, я убедился, что младшенький благополучно добрался до места, вылез из воды, отряхнулся, помахал мне рукой и пошел по едва заметной тропинке к мягкому теплому сиянию, разлитому где-то за силуэтами деревьев. Я удовлетворенно кивнул и двинулся навстречу темным фигурам. Ну что, здравствуйте, ребята, как тут у вас дела? О, привет, папа, так и знал, что найду тебя здесь. Расскажешь, как тебе удалось создать такую потрясающую картину? Что? Ты спрашиваешь, что я помню из детства? Извини, пап, конечно, но у нас в квартире из-за твоих увлечений вечно воняло какой-то химической дрянью. Но тем не менее, спасибо тебе за все. И за твою картину, и за то, что ты спас меня тогда, и… Надеюсь, что у моей семьи все будет в порядке. Давай, объясняй, ведь мне надо где-то тут у вас отметиться, как вновь прибывшему?