Старорежимное для диктатуры пролетариата

5 марта 1922 года

Железнодорожная станция Мозырь

г. Мозырь

Советская Социалистическая Республика Белоруссия

1:28

Паровоз, окутанный паром, медленно остановился и с пронзительным свистом стравил давление. Белые облака окутали платформу и стоявших на ней троих встречающих. Милош, действуя по инструкции, навел на них "Льюис".

- Кто такие? - рявкнул я, выглядывая из вагона.

- Командир Мозырьского батальона войск ГПУ Гафт! - шагнул вперед и бодро отрапортовал правый встречающий, единственный из всех, кто не трясся от холода.

Я сверился с телеграммой и накладной. Груз следовало передать именно ему.

- Хорошо! Сейчас буду! - кричу в ответ, после чего поворачиваюсь к солдатам в вагоне. - Я выхожу. Держите на прицеле платформу и лес с противоположной стороны. Чуть что — давайте пару и уезжайте. Тут по прямой до Турова можно без остановок доехать.

- А если? - дернулся было Мокашин.

- А если, то меня бросить и уезжать. Запомните, хлеб — важнее всего. Если какие-то уроды попытаются добыть хлеб ценой жизни сотрудника ГПУ, то получить они должны только труп сотрудника ГПУ и очень большие проблемы.

Выдав эту весьма мало мотивирующую речь, я выпрыгнул из вагона. Дверь за мной тут же закрыли и в бойнице показался карабин.

Два невоенных товарища на платформе при виде спустившегося меня, наконец, перестали отплясывать чечетку замерзающих лебедей и приняли вид солидный и благообразный.

- Это возмутительно! Почему мы должны стоять тут в ночи и ждать поезд! - завизжал тот, что стоял в центре.

Я не стал обращать на него внимания и подошел к комбату.

- Здравия желаю, товарищ Гафт, - козыряю.

- Товарищ Арсеньев? - спросил он

Где-то справа от меня начал со свистом всасывать воздух жирный котел возмущения в штиблетах.

- Виновен. Предъявите документы?

- Да, конечно! - кивнул товарищ Гафт и, стянув зубами варежку с руки, расстегнул шинель, зашуровав где-то под ней. - Вы фольфо воффифе, вово фавово оваффа!

- Что? - спрашиваю, приняв и развернув удостоверение.

Комбат застегнул шинель и надел варежку.

- Оно старого образца. Не успели еще сменить, сами понимаете, приказ пришел два дня назад.

- Это само собой!

- Да вы! Вы! Вы! - раздалось, наконец, справа.

- Заткнись! - тихо прошипел я и углубился в чтение.

Удостоверение было отвратительно кустарным, но от этого не менее настоящим. Все положенные печати и даже подпись товарища Ольского в наличии.

Пока я читал, центральный товарищ покраснел и стал напоминать лицом перезрелый помидор.

- Вы! Да как вы смеете! - завизжал он, собрав, наконец, в кулак все свои возмущение и недогование и ткнув меня пухлой ручкой в плечо. - Кто вы такой! Что вы себе позволяете! Почему мы, представители власти, должны ждать вас битый час на морозе!

Его тут же схватили под руки товарищи слева и справа, пытаясь удержать этот ком ярости в шубе и штиблетах от вымещения полуправедного полугнева-полуистерики на мне. Но он все еще упорно топал своими лакированными штиблетами на меня и брызгал слюнями во все стороны.

- Мы стоим тут, мерзнем! А эта сволочь!..

Я достал из кармана шинели «Браунинг» и упер его дулом в лицо товарищу, прямо в его мерзкие, «окопные» по последней моде усики.

- А эта, как Вы изволили, товарищ… предгорисполкома?

- Да-да, он самый! - залопотал товарищ слева, все еще держа под руки.

Правда, на этот раз они его уже не сдерживали, а удерживали, потому что, судя по всему, у предгорисполкома разом отказали ноги.

- … сволочь, - продолжил я, - сюда доставила хлеб, который ты, скотина, проворонил! Так что если ты, свинья в штиблетовых копытцах, не заткнешь свой пятачок, то я сейчас же наверчу в тебе дырок и брошу в реку на поживу ракам.

Комбат тихонько заулыбался. Вся эта сцена явно доставляла ему особое, мстительное удовольствие.

- Вы не… Вы не посмеете! - залопотал предгорисполкома. - Я старый революционер! Я болен! У меня проблемы со здоровьем с каторги!

- А у меня «Браунинг» модели 1903-го года, так что посмею и еще как, ежели ты, старрев хренов, не заткнешься. Пшел вон отсюда!

- Бойцы, отнесите предгорисполкома к машине! - крикнул Гафт.

Двое солдат, до этого момента покачивающиеся на холоде безликими серыми осинками у лестницы на платформу, подбежали и, с кряхтением перехватив у городских чинов эту жирную свинью, потащили ее куда-то в темноту.

- Зря вы так, товарищ Арсеньев, зря! - залопотал оставшийся товарищ слева. - Вы-то уедете, а товарищ председатель нам житья не даст! И за эту сцену ой как отыграется!

- Товарищ Гафт, грузовики готовы? - спросил я, проигнорировав жалобы.

- Разумеется! - кивнул он. - Стоят в полтораста саженях под охраной роты моего батальона. Мы так обычно делаем, когда прибывают войска из Минска очередную банду в болота загонять. Поэтому, думаю, все они срочно побежали в Полесье поглубже пережидать угрозу.

- Хорошо! Возможно грузовики подогнать сюда? Не думаю, что четырехпудовые мешки стоит таскать полтораста саженей по снегу.

- Не вопрос, товарищ Арсеньев! - пожал плечами комбат и махнул рукой.

Из станционного здания вышел боец в шинели с «кубарями» командира роты и быстрым шагом подошел к нему. Чувствовалось, что он изо всех сил пытается сдержаться и не побежать по привычке. Оно и правильно. Для солдата бегущий командир — признак или физкультурного занятия, или паники и потери управления.

- Товариш командир батальона? - произнес он с легким акцентом.

- Первая рота в оцеплении, вторая на разгрузку. Третья сопровождает груз и охраняет на складе разгрузки. Пулвзвод на грузовиках с грузом. Все ясно?

- Так точно!

- Тогда выполняйте. И поскорее, пока мы тут все не задубели!

Я развернулся и подошел к поезду. Дверь чуть отъехала в сторону и наружу выглянул встревоженный Милош.

- Ну что?

- Вскрываем пломбы, открываем двери. Свои, разгружаемся!

- Ну слава Исусу Христу! - перекрестился серб.

Через пять минут платформа превратилась в форменный муравейник. Бойцы охраны выгружали из вагонов мешки с хлебом, а солдаты местного батальона оттаскивали их и закидывали в грузовики. Часовые бдили и пару раз даже выстрелили на какие-то подозрительные движения, в итоге оказавшиеся лишь волками, рыскавшими на окраине леса в поисках чего бы такого умять. При этом стоило отдать должное выучке красноармейцев, потому что обычно после одного-двух подобных выстрелов палить начинают все и во всё, что приводит к хаосу и трате в лучшем случае боеприпасов. Здесь же после выстрела все замирали и ждали ответной реакции или команды командира. Дорогого стоит! Не зря же товарища Гафта наградили Орденом Красного Знамени.

- Вы уж простите, что мы так! - я кивнул головой на пулемет Льюиса, теперь лежащий на полу вагона и безучастно глядящий в звездное небо.

- Да я понимаю! - с ноткой грусти произнес комбат. - Время сейчас такое. Бандиты готовы на все ради хлеба, а бывших красноармейцев с формой среди них имеется. Не все ветераны морально устойчивы.

- Надеюсь, этот хлеб на складе не сгорит? - усмехнулся я.

Товарищ Гафт аж позеленел.

- Товарищ Арсеньев, если Вы намекаете, что я каким-то образом… - возмущенным тоном начал было он.

Что удивительно, голос при этом товарищ комбат не повысил, что выдавало большой опыт в проявлении недовольства

- Товарищ командир батальона, мы с вами не на светском балу эпохи царизма, где как раз любили общаться намеками и полунамеками. Если бы я хотел кого-то обвинить, то уже это бы сделал, но не имею привычки бросаться обвинениями без твердых на то доказательств.

- Тогда почему Вы сказали это мне?

- Потому, товарищ Гафт, - сказал я, достав из левого кармана шинели портсигар, - что не доверяю, в силу привычки, административным служащим.

Я раскрыл портсигар, достал папиросу, обмял ее и протянул портсигар комбату. Тот не стал чиниться и тоже взял одну, после чего достал коробок. Спичка загорелась только с четвертой попытки. Мы прикурили.

- Воруют многие и воруют всегда, - продолжил, затянувшись. - Это дело, скажем так, естественное. Я не настолько наивен, чтобы считать, что стоит нам объявить о создании нового государства на новых принципах, как все вдруг внезапно станут честнее. Вот только, - снова затягиваюсь, - сейчас в Республике голод. И каждый случай, в котором пострадали продуктовые запасы, изначально рассматривается как случай террористического акта. С соответствующими следствием и последствиями для участников. Поверьте мне, для нас было бы куда проще, если бы были утрачены тонны керосина, соли, мануфактуры или еще каких-то промтоваров. И потому я хочу знать, есть ли у Вас, товарищ Гафт, какие-то идеи относительно произошедшего или подозрения о том, что это может случиться вновь?

Комбат серьезно задумался. Он в несколько затяжек «добил» папиросу до картонного мундштука и выкинул окурок в снег, после чего еще несколько десятков секунд о чем-то напряженно молча размышлял и, наконец, ответил.

- Идей особых по произошедшему у меня нет. Скорее всего теракт совершил кто-то из отряда Булак-Балаховича или полесских бандитов, вернее первых, чем вторых. Бандиты бы зерно скорее украли. Тут же налицо стремление уничтожить. Что же до того, может ли это случиться вновь… Необходимо усилить охрану складов, плюс патрули, плюс комендантский час и выборочная проверка документов. Думаю, меры стандартные, но они помогут.

- Разумно! - я тоже отправил щелчком остатки папиросы в сугроб. - Вполне разумный подход.

Через полчаса разрузка была окончена.

- Все погружено! - отрапортовал комбат. - Мы еще чем-то можем помочь?

- Нет, спасибо, товарищ Гафт. Состав дальше в Петриков, а там уже по своим задачам.

- Хорошо! Тогда батальон я снимаю. За груз надо расписаться?

- Конечно! - стараюсь улыбнуться максимально искренне. - Как же мы без канцелярщины-то?

Я сунул руку под шинель и достал из кармана гимнастерки стопку документов — накладную, акты приема-передачи, маршрутный лист - и химический карандаш.

- Канцелярщина — наш первый друг в деле строительства нового будущего!

Комбат фыркнул, взял карандаш, лизнул кончик грифеля и расписался во всех положенных графах. Подпись была красивая, четкая, с парой завитушек. Сразу видно, что образование товарищ получал не на ускоренных командирских курсах в Москве или в штабе фронта.

Я также расписался в актах, протянул второй экземпляр товарищу Гафту, убрал бумаги в карман гимнастерки и откозырял.

- Ладно, тогда здесь мы все!

Комбат вернул воинское приветствие, вытянувшись во фрунт.

- Ну, ни пуха, товарищи! - пожелал он.

- Да к черту! - усмехаюсь.

Я стоял у станционного здания, курил и наблюдал, как колонна грузовиков вместе с легковой машиной на большой скорости удалились от станции в сторону города, как командиры построили две оставшиеся роты и повели их туда же с бодрой песней, как с неба посыпался мелкий колючий снег и как луна кусочком сыра сияла нам с небосклона. До того философско-созерцательное настроение, что аж захотелось сделать какую-нибудь гадость, лишь бы стряхнуть наваждение превосходства окружающего мира над нами.

- Ну что, командир, что делать будем? - подошел ко мне Нафанаил, поправляя бескозырку.

- Выгружай отряд и отпускайте поезд с охраной дальше в Петриков.

- А мы что, до города пешком? - удивился он. - До него же пять с гаком верст!

- А ты тут видишь извозчиков, готовых за двугривенный домчать нас до замка с бубенцами?

- Зачем же тогда нужно было грузовики отпускать?! Доехали бы с ним!

- Зато представляешь себе, как они все трое удивятся, увидев нас? Они-то думали, что мы лишь доставили хлеб и устроили им мелкую проверку на вшивость, а тут…

Нафанаил почесал голову, не нашелся, судя по всему, что возразить и пошел к блиндированному «товарняку» передавать распоряжение. Люди неохотно покидали хорошо протопленный вагон, но вскоре на перроне материализовались шесть вооруженных человек и небольшая горка вещмешков.

- Свободны, товарищи! - махнул я рукой машинистам.

Те, не будь дураки, поддали пару и уже скоро покатили в ночь в сторону Петрикова, оставив нас наедине с бродящими рядышком волками, снегом, луной и висящим в воздухе хлебным вопросом...