Старшая дочь

Дети, которых не любят, становятся взрослыми,

которые не умеют любить.

Перл Бак

Шел к концу 1899 год. Небо над Иовелией – самым западным королевством континента, было затянуто тонкими белыми тучами. Фред Гриндор стоял посреди рабочего кабинета отца, обернувшись к окну. Тусклое северное солнце играло в витражах, разбрасывая по комнате мозаику неярких цветных пятен. Кроваво-красный отблеск падал Фреду прямо на лицо.

«Какая ирония!» - подумал он и сдержал горький смешок.

- Ты даже не слушаешь меня! – воскликнул кронпринц Генрих.

- Что ты, папа, - Фред обернулся к столу, за которым сидел отец, и несколько раз наивно хлопнул ресницами, - Мне до безумия нравится, что до тебя дошли все подробности моей личной жизни. Продолжай.

Кронпринц тяжело вздохнул. Он не спал пол ночи, от чего глаза его – круглые и прозрачно-голубые еще сильнее стали напоминать глаза святого мученика. Разлад с любимым сыном был для Генриха так же невыносим, как тема их разговора.

- Мне тоже не хочется говорить об этом, но как отец, я должен… Наверно, я не с того начал. - Он провел по лицу руками, стирая усталость, - Сама ситуация нашей ссоры претит мне и кажется неестественной. Я привык правдиво говорить с тобой, а не отчитывать.

- Так не отчитывай. - Принц пожал плечами и ухмыльнулся, но ухмылка не долго продержалась на его лице. Он любил отца и не мог над ним смеяться даже сейчас, - Прости. Я заставил тебя переживать.

- Ты должен просить прощения не у меня, а у фройляйн Гольдшмидт! – закричал Генрих, но тут же уронил лицо в ладони, - Хотя какие тут уже могут быть извинения. Потерянного не воротишь…

Фред нервно отбросил с лица непослушные черные волосы.

- Боже, папа, неужели ты позвал меня, чтобы обсудить потерю ее невинности? Какая гадость! Если бы Майя узнала, она бы со стыда сгорела.

- В таком случае, фройляйн Майя сгорает со стыда каждый день вот уже второй месяц, потому что ее потерянную невинность обсуждает вся столица!

Фред прочистил горло и одернул полы своего изумрудного мундира.

- Она с самого начала знала, что есть наши отношения. Я не обманывал ее надежд. Мне не в чем извиняться перед ней.

Кронпринц вскочил.

- Меня раздражает твоя наглость, Фридрих!

- А меня раздражает, что ты считаешь меня мерзавцем просто за то, что я посмел полюбить генеральскую дочку. Признай, будь на месте Майи какая-нибудь простолюдинка, никто бы мне и слова не сказал.

- Вот только этот генерал – твой непосредственный командир. Все столица теперь поносит имя Гольдшмидта. Все в Ивельдорфе: от придворных короля до последних жалких служек, смеются за его спиной. А сама фройляйн Майя? Разве ты не понимаешь, что для бедняжки больше нет места в иовелийском высшем обществе?

- Иовелийское высшее общество – редкостная помойка!

Кронпринц Генрих шумно выдохнул. Даже у его ангельского терпения был предел.

- И тебе совсем наплевать, что с нею теперь станется?

- С ней все будет хорошо. - Это было сказано нарочито безразличным тоном, но левая щека принца дрогнула. Внутри он был вовсе не так бесстрастен, как желал казаться снаружи.

- Немыслимо! Знаешь что, дорогой мой друг? Я понимаю требования традиций и статус нашей семьи, но честь все же важнее. Если все сложилось именно так, значит так суждено. Ты женишься на Майе Гольдшмидт.

Фред посмотрел на отца так удивленно, будто тот не к месту пошутил.

- Я знаю, что рано, что тебе всего девятнадцать, - продолжал Генрих, - Ничего страшного. Думаю, тебе это пойдет на пользу. Конечно, твоя матушка будет в ужасе, но, думаю, я сумею ее убедить. Честь превыше всего. Ты должен научиться расплачиваться за свои ошибки.

- Нет, - резко оборвал принц.

- Что «нет»?

- Я не женюсь на Майе.

Генрих упал обратно на стул.

- Как это нет? Ты сам говорил, что любишь эту девушку.

- Любил, но теперь все кончено.

- Что? С каких пор?

Фред молчал. Он не смотрел на отца. Лицо его заострилось, потемнело, губ касалась дрожь невысказанных чувств. Девушка, которую он так страстно любил, ради которой без раздумья совершал преступные глупости, навеки исчезла, умерла для него пару часов назад.

- С тех пор, как я понял, что Майя любит во мне только Фридриха Гриндора, принца Иовелии, будущего короля, любит деньги и власть, а меня, мою душу – нет.

- Но неужели твое сердце не трогает, что теперь она будет несчастлива? – кронпринц растерялся.

- Я желаю Майе счастья: много денег и власти, но подальше от меня.

Генрих откинулся на спинку стула. На его лице застыла причудливая смесь разочарования, непонимания и гнева.

- Значит вот она какая, эта твоя прогрессивная философия. Не думал я, что мой сын вырастет таким.

- Каким «таким»? В чем я виноват? – Фред начинал закипать.

- В чем? Ты правда не понимаешь? Тогда я скажу тебе: в том, что опозорил девушку из благородной семьи! В том, что осрамил Иовелийскую Корону! В том, что наплевал на общество!

Фред подался вперед, оперевшись руками о стол кронпринца.

- Если общество не принимает естественное физическое влечение двух молодых людей, это проблема общества, а не этих людей.

- Замолчи! Ты говоришь пошлости! – гневно вскричал Генрих и подался вперед, навстречу сыну.

- Нет, ты выслушаешь меня до конца! За что сейчас судят Майю? За то, что она, будучи незамужней женщиной, посмела заявить о своих страстях, посмела бросить вызов этому проклятому обществу! Между нами была страсть, простая человеческая страсть. Я не принадлежу ей, а она не принадлежит мне. Мы ничего друг другу не должны. Нам было хорошо и весело вместе, а теперь перестало. Оставьте нас в покое!

Генрих выдержал взгляд сына, хотя и не без усилия. Он сдержал свой гнев. Сложив руки на груди, он откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну.

- Что ж, ясно: мой сын – бесчестный человек, - резюмировал кронпринц, - Я не желаю тебя видеть. Уходи. Мое решение тебе сообщат позже.

- Вот как, значит! – губы Фреда нервно дрогнули.

- Да. Уходи.

Фред вышел в коридор и оглядел пространство вокруг себя. Потолок терялся во тьме, недоступный оконному свету. В этот зимний день и без того мрачный древний замок Гриндоров казался внутри черно-белым, безжизненным. Огромная сводчатая зала осуждающе нависала над принцем, словно крышка склепа. Фред обернулся и посмотрел на двух солдат охраны, обрамляющих дверь в кабинет его отца. Их лица были бесстрастными, лишенными всякой живой мысли.

- Мы ведь живем на болоте, ребята, - глаза принца блеснули злобно и отчаянно, - Ничего, скоро здесь камня на камне не останется. Все снесем. С корнем вырвем и прижжем огнем. Я вам клянусь!

Фреду было безразлично, поняли ли солдаты его крамольные слова, передадут ли они их начальству. Он сказал это для самого себя и поклялся тоже перед самим собой. Принца переполняла злоба, но праведная злоба, в которой он черпал желание жить и не останавливаться на достигнутом.

В несколько резких размашистых шагов Фред оказался в своих покоях. Особо не разбирая дороги, принц влетел в одну из комнат, кажется гостиную. Дверь за ним с грохотом захлопнулась. Фред бессильно упал на диван и запустил пальцы в густые непослушные волосы, сгребая их назад. В ушах гудело от внутреннего урагана.

- Прочь отсюда, скорее, - бормотал он, - Уйти и не возвращаться! Не могу их больше видеть, не могу!

В следующее мгновение принц вскочил, вбежал в свою спальню и стал спешно собирать вещи, в первую очередь книги. Раскрытый томик философии с заломленными уголками Фред отыскал на кровати, трактат о происхождении животных видов – на полу у камина, тетради с конспектами – ворохом на столе.

Дверь за спиной тихонько открылась. Фред обернулся. На пороге стоял седоватый плотный человек в простой одежде.

- А, Мартин, это ты. Очень кстати. Попроси, чтобы мне принесли пару коробок. Я переезжаю.

- Вот те раз! - Мартин сел напротив, - Это куда же?

- В город. У меня ведь есть квартира. Так что мне мешает в нее переехать?

- Ну хотя бы то, что вы еще не доросли до самостоятельной жизни.

Фред отмахнулся от строго воспитателя и вернулся к суетливому сбору вещей. Мысли разбегались в разные стороны. Принц совершенно не представлял, что ему нужно, а что было бы лишним. Мартин, глядя на это, хитро посмеивался.

- Старый ты пересмешник, лучше б помог! – ворчал принц.

- Зачем? Все равно потом все разбирать. Папенька с маменькой вас никуда из родного дома не отпустят.

- А вот тут, Мартин, ты прогадал! – Фред присел на край стола, - Папенька только что велел мне убираться вон.

- Это как же ж? – воспитатель привстал.

Фред развел руками. Злобный запал прошел. Теперь на душе было горько и немного смешно.

- Мартин, сколько лет ты меня уже знаешь? Десять?

- Тринадцать будет. Вам восьмой год шел, когда меня к вам приставили.

- Наверно, за столько лет ты хорошо меня изучил. Скажи-ка, вот положа руку на сердце: хороший я человек?

Мартин приподнял брови и почесал в затылке.

- Опять на вас дурь душевная напала, - сказал он, - Вы, Ваше Высочество, мое дитятко, разве могу я вас считать плохим?

Фред бросил на воспитателя раздраженный взгляд и вздохнул. Здесь глупо было искать объективности.

- Отец назвал меня бесчестным человеком. Он прав. Сам в себе я больше не вижу никакого света. Все, что было, прогорело, потухло, и теперь потихоньку остывает. Еще месяц назад я был уверен, что влюблен в нее, но нет. Обманулся. Теперь ничего нет. Я пуст.

- Это только сейчас вам так кажется. Пройдет, - сказал Мартин.

Фред покачал головой.

- Нет. Не пройдет, пока я не сделаю выбор.

- Какой такой выбор?

Фред бросил на воспитателя долгий взгляд.

- Я живу в могиле на гнилом болоте, Мартин. Пока я из нее не выберусь, пока не начну бороться, ничего у меня не будет. Сам посуди, ведь это гниль, гниль чистой воды: в обед я прихожу в полк и полдня слоняюсь, изображая бурную деятельность. Наступает вечер. Мы с ребятами идем в ресторацию. Сперва едим и хохочем, потом напиваемся и всей честной компанией едем в бордель. Там веселье наше доходит до своего апогея. Я засыпаю под утро неизвестно где и неизвестно с кем. К обеду прихожу в себя и иду в полк. Порочный замкнутый круг? Ад? Деградация? Назови как хочешь, смысл один – моя жизнь пуста, Мартин. Я ее призираю. Я не хочу этого больше.

- Ну так за чем дело стало: живите иначе.

- Как? Где? Здесь что ли? Жизнь во дворце еще хуже – это сон, еда и увеселения. Посмотри на придворных. Они похожи на жирных осенних мух. Когда я долго остаюсь в этих стенах, я медленно теряю человеческий облик и превращаюсь в домашнее животное. Уж лучше на службе. Там хоть какая-то деятельность.

- А, я, кажется, понял! – улыбнулся Мартин, - Это вы от безделья с ума сходите. Вам работать пора, Ваше Высочество.

- Ну так и я о том же!

- Здесь я вас опять же не понимаю. Вам батюшка предлагал потихоньку принимать дела в Генеральном совете короля, а вы отказались.

- Эх, Мартин, это ведь совсем другое. Если бы ты знал, о чем именно я говорю… - принц печально улыбнулся. В его глазах замутились слезы, - Знаешь какая у меня мечта? Рассказать?

- Ну расскажите.

- Моя мечта – родиться заново в простой семье. Чтоб отцом моим был простой человек вроде тебя. Чтоб детство мое прошло где-нибудь в переулках за работой и тяготами, чтобы улица научила меня своей правде, своей чести, взамен ложным ценностям, в коих я был воспитан здесь. Чтоб к девятнадцати годам я был человеком, а не принцем. Чтоб мне не было стыдно жить!

Мартин вытаращил на воспитанника глаза.

- Верное словцо я выдумал, однако. Все это душевная дурь. Вам бы Солнце благодарить, что в такой семье родились, а у вас вон – глаза на мокром месте.

- Не понимаешь ты меня, - Фред грустно улыбнулся.

Не дожидаясь, пока это сделает Мартин, принц хотел пойти на поиски коробок, но на пороге почти нос к носу столкнулся с солдатом.

- Вашему Высочеству послание от Его Королевского Высочества кронпринца Генриха, - солдат протянул принцу письмо.

- Как все официально у тебя нынче, папенька! - Фред ухмыльнулся, разрывая конверт.

Внутри он нашел не письмо, а назначение на гербовой бумаге.

«… ротмистр Иовелийской Королевской Гвардии Фридрих Иоганн Гриндор направляется на службу в крепость Сальгейм…»

- Вот черт, - вырвалось у Фреда. Из-за его спины высунулось любопытное лицо Мартина, - Сальгейм – это же медвежий угол на севере. Поздравь меня, Мартин, кажется меня отправили в ссылку.