Старушка, которая варит варенье из звуков

Тишина в доме Марфы Семёновны была не пустой. Она была густой, выстоянной, как дорогой ликёр. В ней плавали пылинки воспоминаний о звуках. Вот здесь, у книжной полки, когда-то застревал смех. Там, в дверном проёме, висело эхо последнего спора. А в центре гостиной, где стояло пианино «Эстония», теперь жил сгусток тишины такой плотности, что, казалось, его можно потрогать — он был бархатным и прохладным, как клавиша чёрного дерева в сумерках.

Марфа Семёновна не играла. Не включала радио. Звуки пугали её: они были грубыми и плоскими по сравнению с теми, что хранились в памяти. Её мир был миром приглушённых тактильных ощущений: шуршание вязального клубка, бульканье чайника, тихое поскрипывание половиц под тапочками.

Всё изменилось в тот день, когда она решила сварить вишнёвое варенье. По рецепту Василия. Он был не только пианистом, но и волшебником кухни. Его варенье было особенным. «Секрет, Марфушка, — говорил он, — не в пропорциях. А в том, что ты вкладываешь в таз помимо ягод». Она перебрала вишни, удалила косточки, засыпала сахаром. Но сахар в банке оказался на донышке. А идти в магазин… выходить в тот шумный, кричащий мир… не было сил.

Она стояла у плиты и смотрела на вишни, пускающие алый сок. И вдруг взгляд упал на гостиную. На ту самую плотную, бархатную тишину вокруг пианино. «Васильева тишина», — подумала она. Та, что осталась после него. Не пустота, а именно его — музыкальная, выдержанная пауза.

Марфа Семёновна взяла большую поварёшку, подошла к центру комнаты и… зачерпнула. Ничего. Пустоту. Но ей показалось, что поварёшка стала тяжелее. Она вылила этот невидимый «ингредиент» в медный таз с вишнями и поставила на огонь.

Когда варенье закипело, по кухне пополз запах. Не просто вишнёвый. Сладкий, густой, но с лёгкой горчинкой и… с отзвуком. Так пахнет старый паркет после концерта, смешав запах лака, пыли и притихшего восторга. Она помешала варенье деревянной ложкой — и ложка запела. Тонко, еле слышно, но чисто. Одной нотой «ля».

С замиранием сердца Марфа Семёновна капнула немного сиропа на блюдце, остудила и попробовала.

И услышала голос.
«Марфушка, не торопись. Пусть дышит».

Это был голос Василия. Не просто память о нём — самый его тембр, тёплый, с лёгкой хрипотцой от утреннего кофе и вчерашних сигарет. Звук жил у неё на языке, таял, как сахар, и отдавался где-то в висках. Она закрыла глаза, и слёзы тихо покатились по щекам, но это были слёзы не горя, а узнавания. Она нашла мост. Не в прошлое. А в то, что от прошлого осталось навсегда с ней — в его суть, в его звук.

Так она открыла свой дар. Она могла варить варенье из звуков.

Но не из любых. Только из тех, что были настоящими. Не записанными, а прожитыми. И у каждого звука был свой вкус.

Звонок будильника (того, советского, с двумя колокольчиками) давал варенье с кислинкой и лёгким, бодрящим послевкусием утренней спешки. Шум весеннего ливня по крыше превращался в прохладное, прозрачное желе с ароматом мокрой сирени и асфальта. Скрип качелей во дворе (тех, на которых качался маленький сын) становился воздушным зефиром со вкусом облака и смеха.

Она собирала звуки, как грибник. Приоткрывала окно, чтобы поймать пение скворца, — получалась карамелька с хрустящей начинкой. Подставляла под струйку крана фарфоровую чашку, чтобы записать звон воды, — выходило свежее, ледяное сорбе. Её кладовая наполнилась рядами банок с необычными этикетками: «Смех почтальона Люды. 12 мая», «Топот кошки Мурки по паркету. Вечерний», «Перебранка воробьёв за корку. С горчинкой».

Она жила в симфонии вкусов. Тишина больше не давила. Она была лишь паузой между движениями дирижёрской палочки её поварёшки.

Но была одна банка, которая стояла пустой. Самая большая, трёхлитровая, с синим винтовым горлышком. Этикетка на ней гласила одним словом: «Андрей».

Её сын. Он уехал в большой город строить мосты. Сперва писал, звонил. Потом — реже. Потом… просто исчез в том шуме, который выбрал вместо тишины её дома. Последняя открытка была пять лет назад. «Всё хорошо, мам. Работы много». И всё.

Марфа Семёновна не хотела варенье из его голоса по телефону. Оно было бы плоским, жестяным. Она хотела сварить варенье из самого важного звука, связанного с Андреем. Из звука его шагов. Тихого, неторопливого топота малыша по коридору. Уверенного, быстрого стука каблуков подростка. Того последнего, тяжёлого, взрослого шага к такси с чемоданом. Если бы она могла смешать эти шаги в один сироп, он стал бы вкусом ожидания, которое не сбылось, но всё ещё жило в ней.

Но как поймать звук, которого нет?

Она пробовала. Варила варенье из тишины в его комнате. Получалась горькая, вяжущая пастила из пыли. Из звука хлопающей на ветру занавески на его окне — холодный, солёный сироп, похожий на слёзы.

И тогда она поняла. Есть один звук, который всегда сопровождал ожидание сына. Который бился в такт её тоске. Это было биение её собственного сердца. Тяжёлое, глухое, упрямое «тук-тук-тук» тоски. Оно жило в ней все эти двадцать лет. Это и был звук её любви к нему — нерастраченной, неуслышанной, превратившейся в физическую боль под ребром.

Чтобы получить его шаги, ей нужно было отдать этот звук. Выварить его из себя. А что останется потом? Тишина? Или… пустота?

Она долго сидела на кухне, глядя на пустую синюю банку. Потом медленно встала, подошла к плите и поставила медный таз. Не стала класть ягоды или сахар. Она просто положила ладонь на грудь, над тем местом, где ныла тоска, и закрыла глаза. Она собиралась сварить варенье из собственного сердца.

Это было не больно. Было странно. Как будто что-то тягучее и тёмное, как патока, медленно вытягивается из её груди через ладонь и капает в таз. Невидимо. Бесшумно. Она стояла так, пока не почувствовала лёгкость. Не радостную. Пустую. Как будто из неё вынули старый, отслуживший мотор, а на его место положили вату.

В тазу закипело. Само по себе. Без огня. Она механически размешала содержимое ложкой, разлила в синюю банку и закатала крышкой.

Банка была полна. Но чем? Она выглядела пустой. Просто стекло.

Марфа Семёновна села на стул, обессиленная. Она прислушалась к себе. Сердце билось ровно, спокойно, как часы. Тоски не было. Была лёгкая усталость и… ничего больше. Как будто она отдала самую важную часть себя в эту банку.

Она не решалась попробовать. Боялась, что это будет вкус пепла и конца.

А на следующий день раздался звонок в дверь. Неожиданный, резкий, разорвавший тишину.

Она открыла. На пороге стоял он. Андрей. Постаревший, седой у висков, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые смотрели на неё с такой усталой, такой родной виной.
— Мама, — сказал он одним словом. И голос его был тем самым — взрослым, надтреснутым, но её.

Он не звонил. Не писал. Просто сел в машину и поехал. Сказал, что мост достроил и вдруг в тишине своей квартиры услышал… не звук. Вкус. Вкус тоски. Он стоял у окна, и на языке у него вдруг возник привкус чего-то горько-сладкого, тёплого и бесконечно знакомого. Как будто его самого, маленького, обняли и больше не отпускали. И он понял, откуда этот вкус.

Марфа Семёновна молча повела его на кухню. Подвела к кладовой. Показала на синюю банку.
— Это твоё, — сказала она просто.

Он взял банку. Она была тёплой. Он открутил крышку, заглянул внутрь — ничего. Но из горлышка потянулся запах. Не варенья. Запах дома. Того, из детства. Запах воска для паркета, пирогов, старых книг и… его собственных кед. Он поднёс банку к уху.

И услышал. Не звук. Мелодию. Переливы тысяч шагов. Топот маленьких ног, бегущих по коридору навстречу. Твёрдый шаг по дороге в школу. Нервную дробь пальцев по столу перед экзаменом. И тот последний, тяжёлый шаг к двери… который теперь, в этой мелодии, разворачивался и шёл обратно. Домой.

Слёзы текли по его лицу беззвучно. Он поставил банку и обнял мать. Крепко, по-взрослому, забирая её лёгкость и возвращая что-то своё, новое, взамен.

— Я останусь, мам. Надолго.

В тот вечер они сидели на кухне. Марфа Семёновна снова поставила медный таз. На этот раз она положила туда спелые абрикосы и… звон чашек, которые они расставляли вдвоём. Смех Андрея, неуверенный, но настоящий. Стук её сердца — уже не тяжёлый от тоски, а лёгкий, как пух, от счастья.

Они варили варенье вместе. А когда Андрей спросил: «Мама, а как ты научилась?», она только улыбнулась и помешала таз.
— Никто не учит, сынок. Это просто… когда любишь очень сильно, тишина начинает бояться оставаться пустой. Вот она и ищет способы стать чем-то вкусным. На память.

Банка с абрикосовым вареньем заняла место на полке. Рядом с пустой синей банкой, которая больше не была пустой. В ней теперь жил не звук, а его отсутствие. Тишина после долгой бури. И это была самая сладкая тишина на свете.