Старые дворы

Когда я был маленьким, мы ездили с мамой к тёте Свете в небольшой посёлок в Иркутской области. Тётя Света – это мамина сестра. Она жила с моей бабушкой, но бабушку я почти не помню. Помню только, что вместо слова «иди» она использовала слово «вали». Это не было какой-то там старческой грубостью, просто вместо слова «иди» она обыденно использовала слово «вали».

«Вали за хлебом», – говорила бабушка. И больше я о ней ничего не помню. А тетя Света была киномехаником. И все время, пока мы у них гостили, тетя Света показывала мне кино из своей будки. Я мог бы сидеть в зале, но я предпочитал высокий неудобный стул и маленькое окошко в шумной операторской. Это была перестройка. Новые фильмы привозили все реже.

Зарплату тете не платили, но она исправно ходила каждый день на любимую работу и показывала старые индийские фильмы трем зрителям в зале и мне в операторской. А потом, уже в самом конце, осталось только здание кинотеатра, тетя Света и, по-моему, билетерша с уборщицей. Никаких других работников кино я никогда не видел. Я не представляю, кто руководил этими тремя женщинами.

Может быть, ими никто не руководил. Моя тетя всю свою жизнь проработала киномехаником. Она не нуждалась в руководстве. Они просто приходили в кинотеатр и работали, пока в кинотеатр совсем не перестали ходить. Я еще пару раз смотрел старое кино только для меня. А потом кинотеатр закрылся, и в ФАЕ сделали рынок. Из всего поселка, где жила тетя Света и бабушка, я Я запомнил только этот кинотеатр и парадную их дома.

Я могу посмотреть в гугл мапс, как это выглядит сейчас, как все было на самом деле, но вместо этого я берегу образ, оставшийся в памяти меня, шестилетнего. Из этого образа не получается ни одной целой картины. Я помню черный вход в кинотеатр, я помню фасад, я помню парадную их дома, но не знаю, что было напротив.

Было ли здание, а может деревья, а может пустырь, но навряд ли. Хотя я не помню. Я не помню, сколько было подъездов в доме, где жили тетя и бабушка, и сколько в нем было этажей. Я помню, как тетя открывала окно, ставила какой-то тазик на подоконник и шваброй притягивала ветки, с которых собирала ягоды, или яблоки, или ранетки. Не помню. Я помню, что кинотеатр был почти во дворе дома.

Или не был. Могло ли быть так? Есть ли вообще поселок, который я себе представляю? Похож ли настоящий поселок на то, что осталось со мной? Пустой кинотеатр, деревья в окне, Чёрный ход, тусклый свет в зале, одинокая билетёрша на самом ближнем к выходу месте, в сотый раз смотрит фильм «Гуру». Что я помню вообще и зачем?

Зачем оторванные картинки, двери, лестницы, рынок, касса, почтовые ящики, ночная железнодорожная станция, памятник павшим войнам в любом городе бывшего СССР? В прошлом году я был в Красноярске у родственников проездом, Ел шаурму, гуляли по городу, посетили торговый центр, впитывал новое место. Стандартный набор. Перемещаясь от точки до точки, племянник сказал, надо заехать к знакомому, отдать какой-то там инструмент, и мы поехали.

Мне без разницы, на что пялиться, город для меня новый. Племянник понес инструмент в какой-то подъезд, а я вышел из машины. Просто так. И со мной что-то случилось. Я подумал, что вот это и есть хвалённый американцами приступ паники. Но это было не то. Это было не физическое. Я вдруг подумал, что кто-то знакомый мимо прошёл. Стал смотреть по сторонам, никого.

Потом мне почудилось, что я здесь уже был. Но и это оказалось не так. Что такое? Что это за место? Что на меня нахлынуло? Почему я так часто дышу? Что я ищу прямо сейчас глазами? Кого? А потом подул ветер, и все пропало. Я вдруг очутился в незнакомом дворе незнакомого города. Просто подул ветер. Я посмотрел на подъезд, куда вошел племянник, и вспомнил деревья. Это были деревья.

Такие же, как у тети Светы. Было то самое время года, когда мы обычно с мамой гостили у них. Деревья, трава вперемешку с мокрым асфальтом, запах пыли и старой краски, подъездной двери, запах ржавой скамейки, августа, сохнущих простыней, голубей, бензина, запахи, быть может, даже незасохших где-то собачьих какашек, гаражей, гречневой каши из чего-то окна, каких-то духов мимо прошедшей красотки.

Просто так получилось, что какие-то запахи прямо совпали с тем, что я помню. Похожий климат, похожая флора. Похожий запах двора. И я распался. И любой бы распался. Я боюсь дворов спальных районов. Я боюсь дворов городов миллионеров.

Когда говорят про бетонные джунгли и хищников, я представляю не волков с Уолл-стрит и не готовых тебя сожрать с потрохами львов бизнеса, обитающих в сити Москвы. Я представляю людей, живущих в дворах спальных районов, небогатых и пьющих, которые помнят советское детство или, хуже, помнят постперестройку. Но и они не особо пугают. Пугают дома, построенные гражданами страны, которых нет.

В стране, которой нет. Эти большие квадраты плановой экономики. Люди должны помещаться. Не жить, не любить и не быть счастливы. Люди в квадратах должны помещаться. И стоят эти квадраты, серые, одинаковые, с горящими ночью сотнями глаз окон.

Хорошо, если зарастают деревьями, а где-нибудь в северных широтах торчат прямо в поле или среди пустыря, в низине, у насыпей. Не очень-то хочется возвращаться туда, домой. Не очень-то хочется называть это домом. А я ведь и не жил никогда в таких районах, я просто проезжал их на поездах. Это пугает, как Детройт в восьмой миле, как Москва на подъезде из окошек вагона.

Ведь ты подбираешь всегда билет так, чтобы приехать в Москву утром, чтобы в ногу со временем с городом влиться в струю и бежать по делам, ну, а пока ты просто подъезжаешь, тебя разбудили, утро и без того не самое приятное время дня, вдобавок Москва встречает тебя в окошках величием индустриальных пейзажей, кирпичные стены сотнями метров мимо, заводы с пыльными грязными окнами, склады, дороги, снова склады, заводы и снова кирпичные стены. Граффити, которое, когда его рисовали, должно было быть веселым, но краски выцвели, цвета посерели, как будто твердя нам что художник ушел. Он был здесь, а потом ушел, и люди ушли.

Заводы работают, по складам все еще бегают псы, но все люди ушли. И знаете что? Я бываю в Москве раз в десять лет, и в прошлый раз все было точно так же. И я думаю, что если мы все вдруг исчезнем с планеты и прилетят какие-нибудь инопланетяне, отремонтируют поезд спустя тридцать лет и въедут в пустую Москву, Они даже не сразу поймут, когда был город покинут.

Они пойдут по окраинам, по спальным районам. И все будет, как на фотографиях. А здесь есть кто-нибудь, прямо сейчас, есть кто-нибудь в этих дворах? Может, все, кого я встретил, такие же случайные туристы, как и я?

А на самом деле дома пусты, все люди ушли, остались дворы, кирпичные стены, склады и дворы, и дворы, и дворы, и дворы, кирпичные стены, склады и дворы…