Старые Майсы

Батько Левко, что гулял по Правобережью в 18-ом был честным бандюком. Ни красным, ни белым, ни желто-голубым не служил, казаковал с хлопцами сам по себе. Даже антисемитом особым не был. Хоть и громил еврейские местечки, но не со злости, а по недоразумению или от обиды. Вернее, вначале по недоразумению, а уж потом от обиды, когда выяснилось, что с них и взять-то толком нечего.

Аккурат, после того как спалили батьковы молодцы Журяны да Каримовку, подстерегла Левкину ватагу вражья засада. Понадеялись на безлюдье вот и угодили под пулеметы. Как раз в том самом месте, где впадает в степную Самару мутная Волчья речка. Не знаю кто ее устроил: краснюки, золотопогонники, а может и хлопцы Нестора Ивановича да только выкосило там казаченьков, почитай, на пень. Только сам Левко да Василько с Петром ушли меж холмов в степь. Долго бежали наметом, пока кони мылом не пошли. Тут хочешь, не хочешь, пришлось на шаг перейти: пешему в степи верная смерть. Особенно если в маузерах на три молодца два патрона, а в сумах кроме хлебных крошек да четверти дрянного самогона только пыль дорожная. Едут сторожко, оглядываются, а вокруг одно дикое поле да небо в полмира.

Долгонько так тащились меж пологих курганов, когда глядят - идет им навстречу какая-то фигура. Пригляделись - девка. Даже не девка - девчонка. Лет 10 не более. Тоненькая что соломинка, дунь- переломится. Вокруг ширь да сушь, и дыма не видать, а она топает себе, просто без стежки. Рубашонка белая, личико тоже, ножки босые. И ни пылинки на ней, словно не по степи идет, по горнице прогуливается.

Придержали хлопцы коней, заулыбались. Бандит, известное дело, тоже душа человеческая. Ребенка просто так не обидит.

-Куда путь держишь, красавица? - спрашивает атаман, а девчушка усмехнулась, да и говорит:

-Домой иду, дядечка...

-А как звать-то тебя, доченька?

-Ну если охота, можете Галькой.

Голосок тихий такой, но звонкий как у жаворонка. Не столько расслышишь сколько угадаешь. Подкрутил Левко казацкий ус:

-А что, Галочка, найдется ли у тебя дома место для трех перехожих? А может и водица с хлебом-солью отыщется?

-Места всем хватит, - отвечает девчушка,- И воды с солью вволю.

-А коли так может проводишь нас, а то мы, девонька, не тутошние.

Девчушка усмехнулась, личико хитрое, лисье:

-Да я сама смекаю, не здесь ваше место. Ладно, коли собрались в гости, за мной езжайте.

Левко хотел было подхватить малышку, посадить перед седлом, но конь невесть с чего захрипел словно от волчьего духа, да и девчушка в сторону отскочила:

-Вот еще!- говорит,- Не стану я верхом ездить! Нет, дяденьки, лучше я сама пойду, ножками, а вы за мной поспешайте.

Сказала и потопала. Усмехнулись хлопцы: "Ишь, гордая",- и помаленьку за ней наладились.

Ковыль седеет, полынь пылью горчит, стародавние курганы спины горбят. Идет девчушка диким полем. Вроде и не спешит, а только добры кони за ней еле поспевают. Сперва шагу прибавили, потом на рысь перешли. Солнце за Лысую Могилу закатилось - в карьер понеслись. Широко идут, пыль под Луной льдистым серебром светится, а девчушка знай себе шлепает, не оглядывается. Хлопцам бы призадуматься, попридержать жеребцов, да нет, скачут что завороженные. Склонились к самым гривам, глаз от проводницы отвести не могут. От платья ее белого как смертный саван, от аспидно-черных кос.

Вот и Луна зашла, новое Солнце над головой повисло. Остановилась девчушка, обернулась к парубкам. Стоит, ухмыляется. Лицо зимнее, словно инеем подернулось, глаза горят как жаринки в костре. Или это просто полудень в них отражается?

-Вот я и дома! Милости прошу, гости дорогие. Не я звала, сами напросились.

У хлопцев словно пелена с очей спала. Глядят по сторонам, куда их занесло, понять не могут. И прежнее-то место нежилым было, а это и вовсе дикое. Вокруг холмы, как горы: то ржавые, то бурые. Словно в старой крови всё. Посерел Левко, побледнели Петро с Васильком.

-Ах ты, чертова дочь, куда завела? Где люди? Где вода, да хлеб-соль обещанные?

Рассмеялась огнеглазая:

-И чем это вам мой батька не потрафил, славные разбойнички? А люди... Откуда же им взяться если ты, Левко сам со товарищи порубил их? Кого в Журянах, кого в Каримовке.

-О чем ты, Галочка?-взмолился атаман,- Пожалей! Не губи! Хоть водицы дай, да укажи как отсюда выехать.

-Какая я тебе "Галочка"? Это там, в твоей степи дозволено было меня по-простому звать, а здесь, в моих палатах изволь величать полным титулом. Эшкигаль я! И не жалеть мне положено, а именно губить души проклятые.

-Соврала значит, чертовка? Воду сулила, хлеб-соль обещала, а сама... Зарублю!

Выхватил Левко свою шашку, полоснул с полплеча, с потягом, даже искры из-под клинка брызнули. Стоит демоница, улыбается:

-Ох и глуп же ты, дяденька. Спрячь сабельку, не смеши... А обещанное - получишь. Ни к лицу дочери Ашмодая лгать простым смертным. И соли, и воды дам тебе полной мерою, с царской щедростью. Но хлебушка- не проси. Не сулила я его тебе, не выдумывай!

Только тут заметили конники, вроде блестит за спиной Эшкигаль озеро. Бросились вперед, скатились с коней, припали к воде.

От хриплого крика вздрогнуло над горами раскаленное небо. Вода, солоней самой соли, пуще пламени обожгла обветренные губы.

-Довольны ли вы, гости дорогие? Если что не так - не обессудьте. Солоны слезы, да и кровь человеческая не слаще.

Молчит Левко. Понурился Василько. Петро приоткрыл рот, словно сказать что-то хотел, но из горла - только шипение. Словно у пустынной гадины.

Велика Иудейская пустыня. От края до края неба только пыль, сушь да обожжённые холмы. С двух сторон горы, с третьей замерло на века Мертвое Море, с четвертой закат. Тихо вокруг, но кто умеет - услышит, как стучат ночами по чёрным камням усталые копыта. Это легинь Левко со своими парубками ищет выход из дворца безжалостной Эшкигаль.