Старый Друг

Старыйдруг

The Offspring

The Kids Aren't Alright

(Перевод Radio Tapoк)

Помню улицу и каждый двор

Где росли судьбе наперекор

Когда наша жизнь была проста

Когда у каждого была мечта

Но район изрядно постарел

Дети выросли с кем я взрослел

Сколько судеб сгубил

Этот чертов мир!

Как же так, все ушло

Лишь тоска о былом

Кто же знал, как идти

Что нас ждет впереди…

Тихая водная гладь слабо подрагивала, отражая несмелые лучи рассветного солнца. Распустившийся тополь отправил в плавание по озерным водам полчища своих белоснежных потомков. Подхваченный легким течением пух кружился в пенящихся у берега волнах. Кое-где из воды нет-нет, да выпрыгивала сверкающая в лучах дневного светила рыбешка. Утиные семейства мирно бултыхались, выбирая клювами самые крупные семена тополя. Вечно кричащие что-то чайки кружили над озером и недоуменно созерцали картину несущегося по водной глади перевернутого поезда. Стук колес гармонично вливался в общую идиллию звуков раннего летнего утра. Отражение поезда немного колыхалось, исподволь намекая на иллюзорность своего существования. Сам поезд, залитый мистическим оранжевым светом далекого небосвода, с робким гудением ехал по большому железному мосту, грациозно перекинутому через зеркало загородного озера. Я не мог видеть полной картины моего путешествия, потому что находился в уютном купе этого поезда. Но моё воображение дорисовывало за меня красивые пейзажи, словно бы снятые на камеру незримым режиссёром. Я находился в приподнятом настроении и предвкушении надвигающегося чуда. Ведь этим прекрасным летним утром я решил навестить свой родной городок, в котором не бывал уже долгие тридцать лет. Я слишком рано перебрался в столицу и слишком быстро позабыл про свой, так любимый с детства, маленький городок. И вот сейчас, когда мне удалось вырваться из суеты столичных будней, я наконец нашел время для увлекательного путешествия. Я где-то слышал, что можно победить время, если часто бывать в давно знакомых и близких сердцу местах. Там, гуляя по тропинкам и улицам, занавес прошедших лет поднимается, и позволяет вновь окунуться в реальность беззаботной юности. Почувствовать себя мальчишкой, которому весь мир кажется большим и неизведанно-чудесным. Вот и я хотел взглянуть на родной город глазами собственного детства. Пройтись по застывшим в моей памяти улицам, наведаться в старые парки, посетить запомнившуюся мне набережную, где я так любил проводить время. Постоять рядом с домом, который так давно покинул. Воспоминания захлестнули меня в тот самый миг, когда красивый пейзаж сменился темным нутром тоннеля. Теперь перед моими глазами мелькало темное нечто. Я задёрнул шторы и прижался щекою к окну. Поток мыслей подхватил мое, находящееся в предвкушении, создания и унес его в далекие чертоги воспоминаний.

Проснулся я от пронзительного паровозного гудка и сводящего зубы скрипа останавливающегося поезда. Открыв глаза и откинув занавеску, я обнаружил, что поезд останавливался около полуразрушенного здания старого вокзала. Я взглянул на электронное табло и с недоумение обнаружил, что поезд прибыл на станцию именно моего города. Волна странного чувства захлестнула меня с головой. Неужели этот обшарпанный вокзал, ржавые рельсы и оставленные всеми угрюмые серые вагоны... Неужели все это — жалкие остатки того, с детства знакомого вокзала? Пока я тер глаза и пытался прогнать смутное наваждение, поезд окончательно остановился. Я недоуменно покинул борт моего транспорта и очутился посреди полузаброшенной пустоши. Большинство рельсовых веток были разобраны. Везде валялись гнилые просмоленные шпалы, кривые ржавые рельсы, бесконечный мусор и разбитые стекла. Разнообразные пакеты и обертки всевозможных цветов и степеней разложения кружились в смрадных потоках воздуха. Они врезались в болезненные зеленые деревца, проросшие прямо из разобранных рельсовых путей, и реяли на них подобно насмешливым мусорным флагам. Пока я с непониманием созерцал всю открывшуюся моему взору картину, привёзжий меня в эту глушь поезд вновь пронзительно свистнул, и быстро разгоняясь, умчался вдаль. А я остался стоять посреди развалин этого места.

Почему на некогда оживленной станции не вышел более ни один человек? Странное предчувствие начало преследовать меня. Утренняя радость исчезла, и на ее место пришла тупая тревожность. Неужели я, подобно сотням героев вымышленных историй, заснул в поезде, после чего попал в иное время или даже измерение? Наверное, такой расклад событий устроил меня больше, чем осознание реальности всего происходящего. Мой мозг подсвечивал в памяти подробные детали, сопоставив которые с дряхлыми развалинами, я с ужасом осознал, что нахожусь в своем родном городе. Неужели за какие-то 30 лет он смог превратиться из зеленеющего уголка тихой и размеренной жизни в пугающие руины. Обдумывая все это, я медленно начал двигаться по растрескавшемуся бетону в сторону знакомых мне улочек. Таким же путем я ни один раз хаживал в детстве. Но теперь...

Провал вокзальной крыши глазел мне в спину, заставляя чувствовать все нарастающую тревогу. Нет, я не боялся за собственную жизнь, мне было страшно от осознания всего, что я видел. Мое сердце сжималось от непонятного ощущения. Все мои детские воспоминания, связанные с некогда живым городом, вдребезги разбились о факты суровой действительности. Осколки этих воспоминаний пронзили мою душу ледяными иглами. Я понимал, что дальнейшая "прогулка" принесет мне лишь боль и страдания, но что-то необъяснимое толкало меня вперёд. Я хотел увидеть что стало с городом, моим домом, любимыми местами детства... И я, подобно ребенку, до смерти перепуганному фильмом ужасов, не желал прекращать гнетущее действо.

Окна билетной кассы были заколочены гнилой фанерой. Некогда яркая вывеска сохранила лишь две потускневшие буквы "СА". А ведь именно в этой кассе я покупал билет тогда, 30 лет назад. Билет, по средствам которого и уехал в столицу из, некогда процветающего города. Мне было тяжело привыкнуть к запаху гниющего мусора, который стоял здесь не смотря на все старания теплого ветра. Несколько раз мне приходилось уворачиваться от летящих прямо в лицо склизких пакетов. "Да что здесь, черт побери, произошло? И где все жители?" Задавал я сам себе безответные вопросы. Я не рискнул спускаться в подземные переходы и продолжил свое движение прямо через пустырь, забросанный мусор. Помнится мне, раньше здесь находился небольшой парк. И верно, в центре этого пустыря, на потрепанном постаменте стоял едва узнаваемый памятник. Бетон во многих его местах был отколот, отовсюду торчала ржавая арматура. Покореженная надпись, раньше гласившая: "Мы не рабы — рабы немы" сохранила лишь два неразборчивых слова. Отец моего друга работал на станции, и поэтому я часто бывал здесь в детстве. У меня даже осталась фотография, как я — еще совсем маленький мальчик — сижу на лавочке под плакучей ивой. Теперь это место поросло бурьяном и было завалено бесчисленными метрами мусора. Лавочка с фотографии давно исчезла, оставив на своем месте лишь истлевший остов.

Через некоторое время я уже брел по необычайно изменившимся улицам. Очертания разрушенного и покинутого всеми города я видел еще с вокзального перрона, но сейчас... Сейчас, когда я шел среди этих угрюмых зданий, необычайно гнетущая атмосфера не просто доносилась до меня издалека. Она обступала меня со всех сторон, захватывала в свои пугающие объятия. Город походил на локацию из фильма про ядерную катастрофу или грядущий апокалипсис. Только в дополнение к разрушенным домам, дорогам и прочим сооружения, покосившемся столбам, ржавым брошенным машинам и затхлому воздуху, здесь присутствовала одна дополнительная деталь. Все улицы были завалены кучами мусора. В некоторых местах эти кучи достигали крыш отдельно стоящих зданий. Яркое солнце распаривало запревший и спрессованный мусор, заставляя его источать невероятный смрад. Я закрыл нос и рот платком, но это совершенно не помогало. Мои глаза слезились, тело протестовало против пребывания здесь. Наверняка, мне стоило развернуться и уйти из этого гиблого места, но я хотел узнать причину невероятных перемен. Знакомая с детства дорога вывела меня к родному дому. Лучше бы я не видел что с ним произошло...

Девятиэтажное здание, выглядещее в моем детстве практически новым, превратилось теперь в безжизненную коробку. Грязная серость покрывала все ее стены. Окон практически не осталось, их места заняли слепые бельма темной бездны. В одном месте крыша провалилась, создав иллюзию удара об дом раскалённого небесного тела. Этот провал разметал несколько этажей. Вокруг родного дома валялись уже знакомые мне груды ужасающего мусора. Самая большая куча доходила до раскуроченной крыши, где сражалась своими помойными лапами с небольшими засохшими деревцами. Торцевая стена выглядела хуже всего: Взметнувшийся до 7го этажа столб едкой копоти промозглой скверной обхватил всю ширину стены. Черная поверхность прогоревших кирпичей была покрыта непонятными расплавленными массами, запекшимися на стене старого дома подобно черной крови. Кое-как сдержав рвотный порыв, я перевёл глаза на столь близкий мне с детства двор. Он изменился меньше, чем все его окружающее. Если откинуть множество выросших деревьев и бесконечное мусорное море, то его очертания были мне очень знакомы. Полуразвалившаяся и заросшая бурьяном беседка — памятник моим детским посиделкам — превратилась в лежбище битого стекла и камня. Железная ракета, в которой мы играли в космонавтов и долгими вечерами рассказывали страшные истории, представляла собой жалкое зрелище. Отгнивший ракетный нос валялся на песке, а ее ржавое жерло выпустило к солнцу ветви неизвестного дерева. Ствол этого дерева был залеплен спрессованным мусором. Я хотел увидеть окно своей квартиры, но от дальнейшего осмотра этого места меня отвлек хриплый болезненный голос.

Обернувшись на звук, я увидел ковыляющую ко мне фигуру. Это был нищий в рваных лохмотьях, с жалкими подобиями дырявых ботинок на ногах и нечёсаной седеющей бородой. Один только вид подобных персонажей вызывал у меня чувство отторжения. В юности я много раз становился свидетелем того, как такие вот алкоголики и оборванцы творили совершенно аморальные вещи. Самым запоминающимся был случай, когда пьяный в стельку синяк бил по лицу свою, видимо, жену — такую же непросыхающую, и давно потерявшую остатки женственности, натуру. После этого я до глубины души возненавидел всех этих падших людей. Я считал их непригодными для жизни в нормальном обществе. Теми, кто в угоду своих ужасающих отклонений, выбирают этот, несвойственный адекватным людям путь. Я готов был развернуться и уйти от хрипящего бомжа, но что-то меня остановило. Я различил в походке этого давно уже не человека нечто знакомое. Доковылявшее до меня жалкое подобие человеческого существа скрипучим гортанным голосов попросило прикурить. Его пустые серые глаза бессмысленно бегали по моей фигуре, обуви, одежде. После чего тяжело замерли на моем лице. Я был уверен, что этот оценивающий взгляд был послан мне не спроста. Наверняка он хотел ограбить или того хуже... Убить...

— Что тебе от меня нужно? Я не курю!

Зло ответил я бомжу, отступая на шаг назад.

Его помятое и опухшее лицо продолжало недвижно взирать на меня пустым взглядом. Чавкающий гнилой рот, лишенный множества зубов, тускло поблескивал темными скелетами их сохранившихся братьев. Лицо оборванца было перепачкано в какой-то мусорной жиже. Я не смог выдержать этого тяжелого взгляда и хотел повторить свой ответ в еще более агрессивном тоне, но стоящий на против меня, вдруг заговорил. Сказанные пришельцем слова поразили меня, ведь он четко назвал мое имя и фамилию, добавив в конце фразы: "Здравствуй, старый друг". Я был в недоумении. Откуда этот нищий оборванец знает меня и почему называет старым другом? Дальнейшие его слова тупым ножом прошлись по моему сердцу. Оказалось, что это был мой друг детства. Мы жили с ним в одном доме и знали друг друга с пеленок. Так много воспоминаний, связанных с тем озорным пацаном дремали в моей усталой памяти. Мы были лучшими друзьями до самого моего отъезда в столицу. Потом наше общение сошло на нет; я был занят учёбой, нашел новых товарищей и позабыл про своего старого друга.

И теперь, когда я стоял напротив ужасно изменившегося человека, все воспоминания о нашем совместном прошлом пролетали перед моими глазами. Но что с ним стало... Почему он подобно моему городку превратился из живого и излучающего радость мальчика, в дряхлое создание, напоминающее полуразложившегося зомби. Я глядел ему в глаза и пытался увидеть в них ответы. Но смог различить лишь затухающую искорку надежды.

— Но почему..?

Только и смогло сорваться с моих губ.

Услышанная история окончательно осадила меня. Оказывается, через пару лет после моего отъезда, в городке начали строить мусороперерабатывающий завод. Да, городская свалка на окраине была и раньше, но с момента начала строительства, ее территории значительно расширились. Но завод не был возведен в срок, а договоренности на поставку мусора нельзя было отменить. Он утрамбовывался на всей территории разросшийся свалки, но вскоре этих мер оказалось недостаточно. Строительство завода затянулось, а мусорные владения росли. Большое количество населения начало работать на свалке, сжигать и собирать все прибывающий мусор. Но это не помогло. Жадные до денег чиновники не пытались ускорить строительство завода и продолжали наращивать контракты. Вскоре мусор начал попадать в реку. Грунтовые воды были отравлены, а плодородные посевные поля превращены в гитарные площади отходов. Наконец законченный проект мусоропереработки никак не улучшил ситуацию. Завод кое-как справлялся с привозимым мусором, никак не утилизируя уже имеющиеся. После ухудшения положения города, столица, вместо попыток стабилизации экологического и экономического состояния региона, признала его центром промышленного развития. После этого решения из города вывезли все культурные ценности и открыли множественные филиалы прочих вредных производств. Апогеем пришедшего ужаса была миграция элит, окончательно поставившая крест на жизни города. Крысы бежали с идущего на дно по их же вине корабля. Оставшиеся без контроля властей районы, начали подвергаться мародерству и грабежам. Большинство жителей уезжали, бросая свои дома. Почти вся инфраструктура была уничтожена. Отопление, электричество, газ, вода и канализация больше не работали. Эти блага цивилизации остались лишь на трех вредных предприятиях, которые, несмотря на творящийся ад, продолжали работать.

Я удивился, почему же кто-то вообще остался жить и работать в столь непригодных условиях, на что получил страшный ответ. Оказалось, что у многих людей не оставалось выбора. Денег на переезд не было, продать квартиру или дом здесь было невозможно. Вот и приходилось гнить в родном городке, давно переставшем быть любимым зеленым краем.

Я не заметил, что слушал историю старого друга уже на ходу. Невидящим взором, полным необъяснимой боли я оглядывал улицу, на которой провел свое детство. Теперь ни на одном остове прежних домов не было даже ржавой таблички с ее названием. Но я точно знал, что плетусь за трясущейся фигурой именно по улице Народной Победы. Я еле разбирал слова этой фигуры, долетающие до меня словно из другого времени. Воспоминания проносились в моем сознании неудержимым вихрем: Вот я играю в карты с моим лучшим другом в большой компании. Ночь уже окутывает засыпающий город, а мы все сидим и играем. В воздухе слышится звук лузганья семечек и громкие переговоры. Вот мой старый друг побеждает, оставшись один на один, и начинает сильно радоваться. А вот мы уже с ним проигрываем в футболе, после чего поем задорную песенку о нашем поражении. Но я не успеваю как следует разглядеть застывший в памяти сюжет, ведь очередной кадр воспоминаний явственно предстает перед моими глазами. В этом сюжете далекой хроники друг ведет меня домой после очередного моего неудачного падения. Но, придя в себя, я созерцаю реальность. Место наших посиделок превратилось в жуткие заброшенные развалины. Площадка, где мы играли в футбол, стала рвом с мутной жижей, в которой плавал бесчисленный мусор. И только верхушки ржавых ворот напоминали о прошлом назначении этого места. Места где мы играли в детстве стали необитаемыми. И даже мой друг — веселый мальчишка, натянул маску кошмарного оборванца. Вернее он стал им под гнетом окружающего его ужаса.

Я шел за фигурой в лохмотьях до самого того момента, пока не очутился рядом с покосившейся проходной. Чавкающий гнилыми зубами рот, объяснил, что это их новое место обитания. Над нами взметнулось к небу высокое 17ти этажное здание. Полуразрушенная постройка нависала надо мной своим мрачным величием. Помню, в мои юные годы, этот шедевр архитектуры был исследовательским институтом. Видимо, после упадка города это здание переделали под какой-то завод. Последний оплот науки не смог устоять перед натиском нового мирового порядка. Рядом с железными воротами, изрисованными множеством слоев граффити, стоял старый обшарпанный Верблюд. Тягач представлял из себя мрачное зрелище: весь ржавый, с отгнившими крыльями и полуспущенными шинами. Оставшееся от моего друга нечто аккуратно скользнуло к автомобилю. И только тогда мне удалось различить в кабине этого механического скелета чью-то фигуру. Дверь тягача открылась, явив мне еще одного оборванца. Грузный мужчина, одетый в одну замызганную майку и порванные шорты, показался мне пещерным человеком. Черные волосы, густым покровом окутывали все его тело. Лишенная же такой роскоши, макушка, отблескивала седеющей плешью. Изъеденное рытвинами рябое лицо безжизненным взором приветствовало подошедших. Уголки рта водителя, больше напоминающие болезненные язвы, едва шевельнулись. Сросшиеся в одну брови дернулись, предваряя лязг замогильного голоса. Хотя это описание совершенно не подходило тому звуку, что раздался из нутра этого организма. Холодок пробежал по моей спине, после услышанных неестественно свистящих звуков. Казалось, что у водителя вовсе не осталось легких. Его неразборчивая фраза получила такой же неразборчивый ответ. А я стоял и смотрел на этот странный диалог. Дверь тягача со стоном закрылась, а мой старый друг суетливо начал прощаться. Я продолжал стоять безмолвно пялясь на обшарпанный тягач. И только третья попытка моего друга вывела меня из затуманенного состояния. Но я не хотел уходить. Два противоположных чувства боролись в моей груди. Отвращение к атмосфере этого места гнала меня обратно, на старый истерзанный перрон, но другое, более сильное чувство заставляло продолжать свой путь. Даже получив объяснение всем случившимся с моим городом переменам, меня все еще что-то держало в этом ужасающем месте. Возможно, я хотел получше узнать судьбу моего старого друга, а может... Может и вовсе желал окончательно разрушить все свои светлые воспоминания. На попытки попрощаться, я ответил отказом. Окружающее меня мусорное нечто пробудило в моей душе доселе дремлющие чувства. И тогда, у ворот проходной разрушенного института, моя душа раскололась. Я не хотел иметь никаких дел с опустившимися оборванцами, но не смотря на это и все свое к ним отвращение, я продолжал оставаться в их обществе. Оно манило меня своей жуткой реальностью, заставляло содрогаться перед этим пугающим своей неправильностью, действом. Со слов старого друга, мне удалось узнать, что теперь этот разрушенный институт - их новый дом. На мой вопрос "кого это их", он, хмуро улыбнувшись, ответил: "всех нас". Ржавая железная дверь со стоном растворилась, и мы оказались в прохладном чреве заброшенного строения.

Покинутые здания всегда являлись мрачными идолами пугающего безмолвия. Они помнили слишком многое и это лишь способствовало аккумуляции в их недрах гиблой атмосферы. Безжизненные внутренности этих зданий застали деятельность ни одних хозяев, но теперь, прибывали в забвении и не имели возможности поведать свои сюжеты. Возможно, для многих из них было бы лучше, если их снесли. Ведь безжизненные каркасы этих зданий не в силах выдержать гнет своей памяти.

Мы шли по разрушенным коридорам, усыпанным битым стеклом, обломками и использованными шприцами. На вопрос про шофера старенького тягача, мой друг рассказал горькую историю.

Оказалось, что им был водитель одного троллейбуса, на котором мы частенько катались в детстве. Дядя Витя был малым добрым, и нередко позволял ребятне ездить бесплатно, рассказывал как работают механизмы, и даже, в моменты когда троллейбус пустел, мог сажать на колени и давать порулить. Судьба обошлась с ним жестоко. Всю жизнь он провел за баранкой. Стольких людей повидал за свою долгую жизнь. Стольким помог в трудную минуту. Но жизнь не отплатила ему тем же. Дядя Витя травмировал колени и не смог оплатить лечение. Его уволили с работы. Собственный сын выгнал старика из дома. Прогрессирующая болезнь приковала дядю Витю к кровати. Он остался совсем один, покинутый всеми. Жена умерла, дети от него отвернулись, государству тоже перестал быть нужным бесполезный инвалид. Он не смог уехать из города. Да и некуда ему было ехать. Его нашел мой друг посреди заброшенной стоянки автомобилей. Все, оставшиеся в городе люди, помогали ему как могли. Совместные усилия десятка рабочих были не напрасны. Дядя Витя пошел на поправку и устроился работать на мусороперерабатывающий завод. Теперь он водил старенький тягач. Но болезнь давала о себе знать. Дядя Витя практически не покидал кабины своего верблюда. Ужасающая экология и плохие условия труда дали осложнения на его легкие. Жить ему остается совсем немного. Но он не боялся смерти. С его слов, он "умер" уже давно, в тот самый миг, когда остался без смысла в жизни. Жалеет дядя Витя только о том, что не смог хорошо воспитать своего сына.

Эта история заставила сжаться мое сердце. Творящийся вокруг ад поглотил не только мои светлые воспоминания. Он посмел разрушить судьбы тех, кто не смог ему сопротивляться. Эти мысли сопровождали меня до самого того момента, пока мы не очутились в пустой комнате. В ее центре располагалось пятно копоти, одна из стен была наполовину разрушена, а на полу валялись замызганное тряпье. В дальнем углу комнаты, спрятав голову в колени, сидел человек. Человек, только лишь по определению. Мой друг объяснил, что это дядя Митяй — лучший рыбак нашего района. Скрючившаяся фигура совершенно не реагировала на наше присутствие. Я содрогался, осознавая весь ужас произошедшего. Оказалось, что этот, некогда образованный интеллигент, потерял всякий смысл собственного существования. Точнее, этим смыслом было получение очередной дозы. Раньше он был основателем профсоюза рабочих одного из вредных производств. Он пытался бороться за достойные условия труда, но наткнулся на полное безразличие. Позже ему доходчиво объяснили, что заводу не выгодно улучшать условия производства. Тогда Митяй возглавил забастовку рабочих, после чего был арестован и жестоко избит. Месяц просидел в зарешеченной комнате. Вышел оттуда уже совершенно другим. Совершенно пассивным и отрешенным. Он продолжал безропотно ходить на работу, а крохи зарплаты тратил на запрещенные вещества. Последнее время, он вовсе перестал выходить из своего угла. Сидел там недвижно и беззвучно, подобно неодушевленной вещи. Только по ночам иногда можно было услышать, как он стонет.

Еще одна безжалостная картинка промелькнула в моем сознании. Еще одна человеческая жизнь была погублена. Еще один живой человек был превращен в кошмарный морок — жалкую тень былого разумного существа. И ради чего? Ради ненасытной алчности тех, кто готов пустить под откос любую человеческую жизнь в угоду получения большей прибыли. И они всеми силами лишали людей всего человеческого, ведь подобная практика позволяла превратить людей в безропотных узников, попавших в пожизненное рабство бездушного капитала. Люди уже не просто продавали свой труд, живя и работая в нечеловеческих условиях, они уже сами являлись неодушевленным трудом. Мой друг что-то еще говорил, но я его совершенно не слушала. Мои мир рушился на глазах. Как я мог жить раньше и не замечать этого? Мы выбрались из дыры в стене и шли на пристань. Там, по словам моего друга, работали сейчас все, кого он знал. Но почему... Почему в нашем мире еще остается место такому. Такому безжалостному ужасу, который господствовал здесь. В моем родном городе.

А почему лишь в этом месте? Ведь я стал осознавать весь кошмар происходящего только после услышанный историй об искореженных судьбах. Вдруг такой же ад окружал меня и раньше, просто я не замечал его. А может и того хуже...

Открывавшийся вид на пересохшую пристань окончательно разрушил все мои прошлые убеждения. Настоящее мусорное море было усеяно десятками оборванцев. Они собирали в громадные корзины грязные мешки. Солнце стояло практически в зените, со дна изменившейся набережной шел невыносимая прелая духота. Я не сдержался и вытошнил весь утренний завтрак. Старый друг безмолвно смотрел в даль. Я, кое-как справившийся с рвотными порывами, взглянул туда, куда был направлен его взор. Вдалеке виднелся гнилой киль грузовой баржи. На ее коричневом от ржавчины борте я различил надпись: "Мечта".

На мои глаза навернулись слёзы, то ли от ужасного смрада, то ли от еще более ужасного осознания.

Грозный окрик вернул меня в реальность своими жестокими нотками. Обернувшись, я увидел подбегающего ко мне человека.

— Почему вы еще, черт побери, не работаете?!

Грохотал подбегающий мужчина. Мой друг втянул голову в плечи, и скупо попрощавшись, суетливо полез в мусорное море. Я же остался стоять и смотреть на приближающегося человека. Когда он подбежал совсем вплотную, я лишь бессильно процедил:

— Ну здравствуй, старый друг...

Разъяренный человек осекся, и остановился. Да, я ничего не перепутал. Это был мой однокурсник Илюха. Рыжий предприимчивый пацан с бегающими глазками — таким он запомнился мне с институтской скамьи.

— Какими судьбами?..

Продолжал я совершенно безжизненным голосом.

— Да я вот... Работаю, понимаешь ли. Порядок производств поддерживаю.

Закашлялся рыжий.

— Прости, не признал сразу...

Он запнулся.

— Да я тоже тебя не признал.

Монотонно отвечал ему я.

— Значит ты так, порядки теперь наводишь, да?..

— Да ты чего? Жалеешь этих оборванцев?

Совершенно серьёзно удивился Илюха.

— Они же сами...

— Сами?!!

Взорвался я.

— Сами они выбрали себе такую участь? Я рос с ними вместе, и я помню, кем они были! Сами они были людьми: мечтающими, любящими, живыми! А что теперь?

— Но они стали тем, кем стали.

Твердо ответил мой старый знакомый.

— Ты не представляешь, какие они аморальные вещи творят здесь.

— Я вижу какие аморальные действия таких как ты привели к этому!

Прокричал я, хватая его за воротник.

— А причем тут я?

Начал брыкаться и орать Илюха.

— Неужели ты не понимаешь, что вы творите!

Продолжал кричать я.

Илюха обмяк и сквозь зубы процедил.

— Я понимаю все. Это ты не понимаешь.

Услышав это, я перестал трясти его, и разжал пальцы. Потупившийся рыжий продолжал:

— Это ты не понимаешь, что в нашем мире больше никак не выжить. Либо так, либо как они. Я не хочу как они...

Я глядел Илюхе в лицо, которое с каждым сказанным словом белело.

— Невозможно быть в нашем мире порядочным. Невозможно... Нынешнее общество держится только на рабстве миллионов людей. Взгляни вокруг — всё — не только земля, вода, воздух но и человеческий труд, и человеческая личность, и совесть, и любовь, и наука, — всё это продажно. Неужели ты не понимаешь... Ты хочешь сказать, что ты не такой, но поверь... Этот мусор прибывает сюда из столицы. Чтобы ты хорошо жил, я должен заставлять работать этих оборванцев.

Илюха поднял голову и злым взглядом посмотрел мне в глаза.

— Ты, якобы понял, что нужно бороться. Глупец... С кем ты будешь бороться? Твой отец один из главных акционеров этого завода, с ним ты будешь бороться? Да ты на себя посмотри! Ты же не человек. Не человек, такой же как и я. Не человек, как все они. Все мы потеряли человеческий облик. Мы все — рабы системы, которую уже не можем контролировать! Мы стали инструментом в ее руках, а не наоборот. Мы потеряли все человеческое. Каждый из нас представляет собой обезличенный товар, который мы охотно кидаем на алтарь капитала. Неужели ты еще не понял. Больше нет людей, нет человеческих отношений. Все это вытеснили отношения купле продаже всего, что нас окружает, купле продаже собственной человечности... Я мечтал стать космонавтом... Деятелем науки, исследователем космоса. Ложь! Человечество в тупике. Только совместные усилия могли бы помочь развитию науки и техники. Но сейчас, сейчас, когда все в нашей жизни происходит ради прибыли, никому не выгодны дальнейшие исследования! Ведь улетевший за пределы Земли, человек, вовсе не сможет приносить деньги. Все мы — рабы этого чертового слова. Даже те, с кем ты хочешь бороться. Они уже не могут остановить собственную деятельность. Теперь даже они стали обезличенными слугами возрастающего гнета капитала, который использует их как вещи, помогающие ему в развитии. Но будь покоен — скоро это все исчезнет. Системе уже не будут нужны посредники, скоро она превратит всех в угнетённых. И я это понимаю! Поэтому до последнего пытаюсь находиться по другую сторону баррикад, в числе тех, кто пока не лишился возможности служить системе, а не являться ее рабом.

Проснулся я от пронзительного паровозного гудка и сводящего зубы скрипа останавливающегося поезда. Открыв глаза и откинув занавеску, я обнаружил, что поезд останавливался около полуразрушенного здания старого вокзала. Я взглянул на электронное табло и с недоумение обнаружил, что поезд прибыл на станцию именно моего города. Волна странного чувства захлестнула меня с головой. Неужели этот обшарпанный вокзал, ржавые рельсы и оставленные всеми угрюмые серые вагоны... Неужели…