Старый новый канцлер

Широкие двери кабинета распахнулись, и на пороге показался глава Бундестага, в прошлом канцлер, Вольдемар Вэгфон. Аристократической походкой он приближался к роскошному кедровому столу, при каждом шаге поскрипывала подошва его ботинок. Его необыкновенно карие глаза смотрели на дубового орла, чьи крылья нависали над креслом.

За столом, в шикарном бержере, прямо под грозной птицей, сидел нынешний канцлер, Дитрих Беоцур. Рачительно он изучал документы и ставил резолюции. Каждый день ему приносили или, скорее даже, привозили тележки макулатуры, от которой у любого нормального человека помутился бы рассудок.

Дитриху, когда закончилось правление Вольдемара, удалось обогатить страну и её народ, но, к сожалению, вместе с тем пришло казнокрадство. Канцлер всячески стремился искоренить его, и без скрупулёзного изучения документов было никак.

Услыхав шаги главы Бундестага, канцлер встал с кресла, любезно протянул ладонь — друзья обменялись крепким рукопожатием, смотря в глаза. Убрав руку, Вольдемар той же поступью подошёл к окну, из которого на него, словно из водопада, лился поток света.

— Как же странно получается, — вдруг нарушил тишину Вэгфон, — ты следующий после меня канцлер, и только при тебе страна достигла наивысшего расцвета за последние десятилетия. Я считаю, что нам лучше не меняться. Может, и дальше будешь править страной?

— Нет, думаю, не стоит, — дипломатично ответил Дитрих, смотря на спину Вольдемара. — Я действительно могу баллотироваться ещё на один срок, но делать этого не стану. Я убеждён, что ты лучше справишься с этой задачей, нежели я. Мои результаты столь впечатляющие благодаря тебе: без твоих советов и твоей помощи мне бы пришлось тяжко. Вот почему я отказываюсь от борьбы.

— Власть — это доминирование. В рое, стае, прайде, племени и так далее. — Вэгфон развернулся лицом к Дитриху. — Так уж повелось — мы не в праве что-либо менять. Ты обязан выставить свою кандидатуру и побороться со мной на этих выборах.

— Разве? — возразил канцлер, следя за реакцией Вольдемара. — Почему же ты сам четыре года назад уступил мне власть? Почему не стал её удерживать?

Глава Бундестага улыбнулся: вопрос свёл все его доводы на нет. Неспешно Вольдемар положил левую руку на подбородок и, слегка поглаживая щёку, сказал:

— У нас всё же есть конституция, которая устанавливает правила: максимум два срока, каждый по четыре года, затем глава государства должен покинуть пост.

— Мой друг, ты противоречишь сам себе.

— Почему?

— Если ты считаешь, что мы мало чем отличаемся от животных и что власть обязана подавлять всех оппонентов, подобно звериным сообществам, то, без сомнения, это нашло бы отражение в основном законе. Но так как конституция прямо противоречит звериным инстинктам, выходит, мы всё же не звери, а твоя аналогия абсолютно неуместна.

На лице главы Бундестага появилась улыбка. Он понял, что провоцировать Беоцура дальше нет смысла, ибо в таком случае Вольдемар предстанет лицемером, а ему этого не хотелось. Двулично требовать от других поступать так, как сам когда-то не поступил.

— Ещё немного, мой друг, и ты дойдёшь до Канта. — Вольдемар завёл руки за спину, выражение лица стало невозмутимым.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Дитрих. — Как ты помнишь, наш соотечественник Эммануил Кант утверждал, что любой закон исходит из вменяемости и ответственности человека. Мы же не станем судить и наказывать волка за то, что он съел ягнёнка? Это глупо. Волк — заложник инстинктов, а человек свободен. Его воля не подчиняется даже главному принципу вселенной — детерминизму. А раз человек свободен, то имеют смысл наказание и, собственно, закон.

— Ты верно говоришь. Но вдруг человек не свободен? — возразил Вэгфон. — Вдруг он подвластен каким-то психическим, физическим, химическим, историческим факторам? Вдруг он просто биоробот, который идёт по заданному алгоритму, и никакой собственной воли у него нет? Далеко не каждая философская и религиозная система признаёт свободу воли. Те же атеисты, к примеру, с пеной у рта отрицают любое волеизъявление.

— Тогда, дорогой мой Вольдемар, — с лёту ответил Дитрих, — мы должны быть честными, отменить конституцию и вообще любой закон, потому что роботам закон не писан, а животным тем более.

Глава Бундестага усмехнулся.

— Наверное, отменить конституцию будет чересчур опрометчиво.

— Пожалуй.

— Но разве правильно, что мы восстаём против главного закона вселенной? Не лучше бы следовать ему? Посмотри на зверей — живут же как-то. Там сильный доминирует над слабым, всё просто и без заморочек. Возможно, нам стоит закрепить этот принцип в конституции? В конце концов, отказ от борьбы ведёт к плачевным результатам. Вспомни российского императора, Николая Романова: он не стал сражаться за власть, не пошёл по трупам. И чем это закончилось? Николая и всю его семью расстреляли в подвале, после чего растворили в кислоте. Не прояви он великодушие, кое, если судить по Канту, не от мира сего, иди он по трупам к трону, то, глядишь, всё сложилось бы иначе — возможно, страна не погрузилась бы в хаос.

— Не факт! — решительно возразил Беоцур, чуть повысив тон. — Взять, скажем, византийского императора Романа Четвёртого Диогена. Военачальники предали его в битве при Манцикерте, сбежав, когда они почти выиграли сражение. Это был тяжёлый удар. Романа вместе с оставшимися полками перемололи турки, но, к счастью или не очень, Диоген выжил, правда, попал в плен к сельджукам. Спустя время его выкупили за колоссальную сумму. Что он сделал на свободе? Продолжил борьбу: он пошёл сражаться с предателями за трон, который те захватили, пока он был в плену врага. И ради чего была эта борьба? Чтобы вновь доминировать. Но во что это вылилось? Мятежный Андроник ослепил его, и через пару дней Роман скончался от ран. Ты хочешь сказать, это лучше, чем судьба Николая?

— Можно было, к примеру, сбежать, — заявил Вольдемар немного погодя. — У басилевса Алексея Комнина накануне сражения тоже удрали все войска, даже императорского коня увели. Ему, одетому в тяжёлые доспехи, пришлось идти двадцать километров до ближайшего союзного города. И он смог. Хронографы Комнина гордо сообщают о сохранившихся латах Алексея.

— Бежать, куда глаза глядят, это отнюдь не борьба, — добродушно улыбнулся Беоцур. — Впрочем, бывало и хуже: польский король Лещинский, когда запахло жареным, смылся, переодевшись в крестьянские лохмотья, а Керенский так вообще удирал, вырядившись в женское платье.

Друзья расхохотались. Глава Бундестага положил руки на живот, отчего те затряслись. В его воображении вырисовывалась картина, как немолодой человек со стрижкой бобриком и испуганным лицом бежит к границе. Плечи канцлера тоже тряслись от хохота.

— Это, верно, очень неудобно: всё время надо поднимать юбку, чтобы не споткнуться, — сквозь смех и слёзы заметил Вэгфон.

Насмеявшись вдоволь, друзья снова приняли серьёзный вид.

— Так вот почему ты не хочешь остаться на второй срок. Ты считаешь, если ты не воспрепятствуешь моему возвращению, то явишь звериное нутро? Или ты боишься проиграть?

— Нет, — учтиво возразил Дитрих, — все мои чаяния лишь о народе. Я прекрасно знаю, что ты был и остаёшься лучшим канцлером. Как бы я ни старался, я не сравнюсь с тобой, так что, отдав долг закону, ты можешь смело стать главой государства. В этом случае конституция дозволяет тебе вновь стать канцлером.

— Разве я лучший? — Вольдемар развернулся к окну, окинул взглядом столицу. — При тебе благосостояние народа приумножилось: коммунальные службы работают исправнее; армия, флот, внутренние войска — всё укрепилось. Да что говорить, всё, что у нас есть, стало лучше, поэтому и ты лучше.

— С чего начинал я и с чего начинал ты? — Беоцур улыбнулся, затем встал по правое плечо от Вэгфона. — Тебе досталась разорванная в клочья страна с гражданской войной внутри. Ты принял государство из рук алкоголика, тунеядца и демагога, я же взял страну мирной, процветающей и могучей из рук трудолюбивого и успешного канцлера.

— Я рад, что ты это ценишь, но ведь важна не только эффективность — важна, в первую очередь, народная поддержка. Все ли хотят моего возвращения? Нет. Вон, оппозиция буянит на зумфской площади: скандируют лозунги, устраивают манифестации — не хотят видеть меня канцлером, понимаешь? Так не лучше ли тебе остаться во главе государства?

— Они имеют право протестовать: всё-таки свобода самовыражения закреплена в конституции, мы ничего не можем поделать. Но с каких пор мнение оппозиции для тебя авторитетно? Большая часть народа всегда тебя поддерживала — так будет и впредь. А оппозиция, системная она или нет, — это заграничные наймиты. «Cui prodest» — и этим всё сказано.

— Дитрих, в своём рассуждении ты совершил по крайней мере две логические ошибки. «Argumentum ad populum» и «argumentum ad hominem». Большинство может ошибаться — история нашего народа прекрасно это показывает. Но разве то, что оппозиция берёт деньги из-за бугра, делает её неправой? Твой аргумент подобен возражениям древних софистов. Может ли быть прав человек с кривыми ногами? И мы понимаем: конечно, может. Получается, то, что им платят, не делает их неправыми.

— Насчёт «argumentum ad populum»: даже если народ откажет тебе в доверии, тем не менее я уверен, что лучшего канцлера у нас не будет. А говоря об «argumentum ad hominem», я отвечу словами Христа: «Всякое дерево познаётся по своим плодам. Ведь и с терновника не собирают смоквы, и с репейника виноград не снимают». Ты принёс благополучие в наши дома и мир нашей земле. Это ли не плод? Те, кто восстаёт против тебя, и те, кто говорит, что это ничего не значит, мягко скажем, извращают реальность. Вспомни Исайю и его страшные слова об исказителях: «Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою». В этом вся наша оппозиция. Для Бога то, что ты сделал, очень много значит, ибо он начал с этого нагорную проповедь: «Блаженны миротворцы, ибо они будут названы сыновьями Божьими».

— Как же мне повезло иметь такого друга и сподвижника, как ты, Дитрих. Как благовония радуют сердце, так сладок друг сердечным советом. Ты всегда найдёшь нужные слова, когда я колеблюсь. Я будто бы попросил ответ у Бога — настолько ценен совет твой для меня. Именно твоя неистребимая надежда на Бога всегда восхищала меня. Не знаю, как мне благодарить Творца за то, что ты есть в моей жизни.

Развернувшись друг к другу, Вэгфон и Беоцур обнялись, а глаза Вольдемара наполнились слезами.