Статика

Тишина не просто окружала его. Она проникала внутрь, становясь самой навязчивой из галлюцинаций в мире, утонувшем в «Скорби». Кирилл помнил её вкус – металлический, как язык, прилипший к лезвию ножа на морозе. Глухота подкралась к нему еще в детстве, сначала приглушив мир, словно голову обернули ватным одеялом, а потом обрушив Тишину – не отдых, а хищную пустоту.

Теперь тишина служила белым полотном, на котором сломанный имплант выводил тревожные узоры. Сейчас узор пульсировал настойчиво: низкочастотное гудение в коренных зубах и легкая рябь, словно кто-то водил пальцем по мутной воде где-то в затылке. Погода в черепе. Предвещание подъёма «Скорби».

Он поправил респиратор и потянулся к панели управления. Его «Собор» был грудой технологического праха, оживлённой упрямством. Старый серверный блок мерцал синими диодами, служа стабилизатором для гидропонной стойки с чахлой зеленью. Шум в висках помогал Кириллу найти тот неуловимый резонанс, на котором ржавые контакты соглашались передавать ток.

Взгляд упал на кокон.

Он стоял в самом чистом углу под куполом из отфильтрованного воздуха – неестественно серебристый стручок. Сквозь матовое стекло проступало бледное лицо Лены. Волосы, когда-то цвета спелой пшеницы, стали тусклыми, как солома. На висках – мерцающие лепестки интерфейса «Короны», впившиеся в кожу. Она улыбалась во сне. Там, в «Аркадии», всегда светило лживое солнце.

Он вспомнил, как она впервые надела «Корону» год назад. «Это как сон, Кирилл! Там всегда хорошо!» – сказала она тогда. Теперь он знал: этот сон был клеткой с позолоченными прутьями.

Гул в зубах усилился, превращаясь в пульсирующую боль. Кирилл включил монитор с паутиной трещин. На экране – прямая трансляция из «Аркадии». Картинка была пугающе идеальной. Лена стояла на лугу, от зелени которого слезились глаза, и смотрела на нарисованную реку. Рядом – цифровая тень их матери, собранная системой из старых фото. Мама говорила, Лена смеялась, беззвучно запрокидывая голову.

Кирилл давно отключил звук у себя в голове. Нечем было слушать. Зато можно было чувствовать.

Он коснулся холодного стекла кокона. В тот же миг хаос в его черепе преобразился. Гул отступил, уступив место чему-то рваному, болезненному.

Так-так-так-пауза. Так-так-так. Ритм чего-то живого, бьющегося в клетке.

Слёзы.

Он отдернул руку, чувствуя ожог от фантомных рыданий. Это был знакомый код. Паттерн печали его сестры. Тот самый, что он уловил, когда ей было семь, и она пряталась в шкафу после ссоры родителей. «Я всегда найду тебя», – пообещал он тогда. Теперь это обещание стало проклятием. Он находил её – но не мог вытащить.

На экране Лена всё так же смеялась. Но в реале, здесь, из-под лепестка «Короны» скатилась единственная слеза.

Так-так-так-пауза.

Кирилл застыл. Противоречие между картинкой и сигналом било током. «Аркадия» не допускала грусти. Слеза в реале – это сбой. Критическая ошибка.

Он рванулся к панели, пальцы затряслись над клавишами. Попытался усилить сигнал от кокона, найти трещину в цифровой броне. Монитор с идиллическим лугом пошел рябью. На долю секунды лицо Лены исказилось ужасом. Вместо луга за её спиной мелькнуло что-то серое, геометрически неправильное. И он услышал.

Не ушами. Всей нервной системой.

Это был крик пустоты. Волна ледяного воя прошла сквозь него. Имплант отозвался спазматической болью, словно в виски вогнали раскаленные гвоздь.

Боль отступила так же внезапно, оставив лишь пепел. На экране снова был луг и улыбающаяся Лена. Но в тишине черепа осталось эхо. И новый, четкий паттерн.

Тик. Тик. Тик.

Как метроном перед концом света.

Кирилл перевел взгляд на карту поселения. Возле маркера хижины старого Мартина, ушедшего в «Аркадию» три дня назад, мигал красный крест. «Соединение разорвано. Биосигналы не обнаружены». Мартин был третьим за месяц.

Тик. Тик. Тик.

Кирилл вытер с губ привкус меди. Его тишина наконец заговорила языком катастрофы. Он потянулся к пульту и отправил вызов на частоту медпункта:

— Саша. Это Кирилл. Статика. У нас проблема. «Аркадия»… она плачет. И она считает секунды до чего-то ужасного. Мне нужна помощь. Их не просто исчезают. Их стирают.

В ответ – только шипение эфира.

Он подошел к кокону.

— Держись, сестрёнка, — прошептал он в пустоту. — Я иду.

Если мир оглох к его предупреждениям, он заставит его услышать. Заставит ощутить ту боль, что разрывала его изнутри. Даже если придется вскрыть собственный череп и транслировать всем музыку конца.