Стеклянный мост

— Даже не знаю, с чего и начать, — промямлил хорошо одетый господин, сидящий перед столом Штольмана. Смотреть старался он на собеседника в упор, но его взгляд все время сам убегал в сторону — то в пол уткнется, то на шкаф…

Зато его спутница — совсем юная девушка, почти девочка, смотрела прямо на Штольмана настежь распахнутыми — как окна по весне — глазами, в которых были и испуг, и надежда.

— Начните хоть с конца, только бы поближе к сути, — промолвил Штольман несколько желчно: мужчины, неспособные говорить кратко и по существу, его всегда раздражали.

— Вот, — мужчина положил на стол толстую книжку в сафьяновом переплете, — это дневник моей жены, Марии Васильевны Берсеневой. Она пропала около полугода назад.

Штольман макнул перо в чернильницу, подвинул к себе лист бумаги и осведомился:

— Какого числа вы обратились в полицию с заявлением о пропаже вашей супруги, г-н Берсенев?

Повисла пауза, тяжелая и неприятная. Потом мужчина пробормотал:

— Я не обращался в полицию…

— Как?! — вскрикнула девочка, вскочивши со стула от полноты чувств, — вы же говорили… вы обманули?! Вы писали нам, что обращались, ведь писали, правда!

— Катя, не надо, — Берсенев потер лицо рукой. Наконец, оборотившись к Штольману, произнес довольно твердо:

— Я расскажу вам, как все было. Я ревновал Машу. До безумия. Изводил ее своей ревностью… и когда она исчезла — я был уверен, что она попросту уехала со своим любовником. И что бы я сказал в полиции? Вот — перед вами я, обманутый муж? Мне было стыдно, невыносимо стыдно… и еще чувство ярости, просто бешенства.

Он кинул взгляд на Штольмана — оценивающий, цепкий — и сделал вывод:

— Ну да — вы-то не знали никогда, что это за штука — ревность…

Штольман, который всегда легко переводил подтекст сказанного на честный русский язык, не мог не понять, что его только что обложили «бесчувственной канцелярской крысой». Перед глазами его всплыло бледное, с распухшим от слез носиком, личико Анны; губки дрожат, глаза пылают гневом; ручка в перчатке занесена для звонкой пощечины… Крик с надрывом: «Вы меня не увидите больше никогда!», и его отчаяние, с которым он смотрел вслед ее удаляющейся фигурке…

— Давайте по порядку, — промолвил он мягким голосом, полным искреннего сочувствия.

— Можно, лучше я начну? — вмешалась девушка, и, поняв, что прерывать ее никто не торопится, заговорила:

— Я приехала поступать на курсы… Папенька был против, маменька тоже. Я и решила — просто сбежать из дома. У меня деньги есть, бабушка присылает, — объяснила она. — А в Петербурге мне остановиться где-то надо… Я и приехала к Вячеславу Сергеичу. Его дома не было — по делам уезжал. Но меня признал его слуга, Фрол — он меня помнил еще по тем временам, как Вячеслав Сергеич за Машей ухаживали…

— Продолжайте.

— Фрол впустил меня и разместил в Машиной комнате. Я стала раскладывать вещи — и в комоде нашла этот дневник… В нем такое понаписано — будто ей угрожают, обещают убить… и непонятно кто это делает, и она сама понять не может, от кого все это исходит и почему! Я дождалась Вячеслава Сергеича и показала ему этот дневник… и уговорила пойти в полицию…

— Уговорили? Вот как?

— Ну да…

— Г-н Берсенев, я правильно понял, что сами вы не рвались в полицию?

Берсенев молчал.

— Вы хоть понимаете, что эта ситуация бросает тень на вас самого?

— Понимаю, — сказал он устало, — поначалу… тогда я искал ее сам… Но уже столько времени прошло — я понял, что обращаться в полицию бесполезно… надо ведь по горячим следам, а тут… Меня спросят — а что же вы тянули время? И поди докажи, что я сам вел поиски. Конечно, я боялся быть понятым превратно…

— Вы боялись быть понятым превратно? А вы не боялись, что ваша жена, быть может, сейчас сидит в сыром подвале у каких-то негодяев?! А что, если ее уже и вообще нет в живых? Пусть ваша жена мучается, пусть она убита — лишь бы вас превратно не поняли?!

— Я уж и сам не знаю, чего бояться, — тон Берсенева был каким-то потерянным, — когда я читал… читал впервые этот дневник, все о том, что она измучена душою и хочет скрыться от преследований этого негодяя, который ей угрожал… быть может, она где-то прячется? — он посмотрел на Штольмана с надеждой.

— Вы захватили с собой фотографию вашей супруги?

— Ах, да…

Берсенев положил на стол свадебное фото — рядом с ним, сияющим, нарядным и счастливым, стояла прелестная женщина с родинкой на щечке…

Штольман вопросительно взглянул на Коробейникова, и тот кивнул, давая понять, что показания записаны.

— Ну что же — нет трупа, нет и преступления, как гласит римское право, заметил Штольман. — Однако — из города прошу вас не выезжать.

— Но это невозможно! — вскричал Берсенев, проявив наконец какие-то эмоции. — У меня коммерческие дела в Выборге, я езжу туда каждый четверг… С четверга до понедельника, это мой обыкновенный график. Я готов никуда не ездить, но в Выборг мне непременно надо…

Штольман смотрел куда-то мимо него. Думал. Наконец произнес:

— Дневник оставьте. Я должен его изучить.

— А Выборг?

— Коммерция — дело святое, г-н Берсенев. Поезжайте, Выборг так Выборг…