Стелла

Я схожу с монорельса в двух кварталах от института. Вагончик катит дальше — к розоватой полоске неба над крышами, без остановок до самого Полигона.

Прохожих немного. Редкие машины переваливаются по ухабистой дороге. Проплывает бесшумный кар хайлонов — полусфера цвета сливочного крема. Ни окон, ни дверец, в гладких, как вода, боках отражаются люди, дома, кусочек неба с подцвеченными закатом облаками. Мы встречаемся на перекрестке, кар — прямо, я — налево, в страну приведений, на другую сторону реальности.

Воздух пропитан пылью. Оконные рамы щерятся осколками стёкол, за стёклами дремлет мрак. Впереди, под козырьком административного корпуса, мне чудится движение. Я опускаю руку в карман, нащупываю баллончик с перцовым раствором и иду дальше, ловя каждый шорох радаром сведенной от напряжения спины. Высотные коробки офисов, футуристические кубы лабораторий и исследовательских блоков погружены в анабиоз. В огромном здании института жизнь едва теплится.

Пожилой вахтер долго возится с компьютером, проверяя мой пропуск. Я рассматриваю плакаты за его спиной. Старый, красочный, как заставка к фантастическому сериалу: "Дистанционно пилотируемый субсветовой робот-зонд — ваш пропуск к звёздам!" И новый, попроще: "К звёздам — собственными силами!"

— Интересуетесь?

Он служит в институте всю жизнь, и ему будет обидно, если постаревшим пилотам не найдётся замены. Мне уже предлагали стать дублером Каза, обещали оплатить учебу в технологическом. Я им подхожу. Какие-то особые белки в синапсах.

— Нет, — говорю, — я только к брату.

Дворовый фонарь погашен. Тихо так, что слышен гул скоростного экспресса, летящего сквозь ночь далеко за городом. Во тьме сада силуэт Каза едва различим. Я привычно задираю голову: Каз ближе меня к небу на целых шестьдесят четыре сантиметра. Его глаза блестят среди осенних звёзд — сами как звёзды.

— Ну-ка, Стелла, что за созвездие вон там, под Андромедой, — он вскидывает ввысь длинную руку. — Забыла? Это Овен. Теперь смотри ещё ниже и чуть правее.

— Знаю-знаю, твой Кит! — догадываюсь я. — Только на кита он совсем не похож.

Я становлюсь на цыпочки, мне хочется достать до неба, ткнуть пальцем в блёстку со странным именем Тау. Звёздочка тянется мне навстречу. Чем пристальней я смотрю, тем больше и ярче она становится. Мне нравится эта игра. Но стоит моргнуть, и Тау вмиг съёживается до бледной крупинки.

— Каз, почему ты не летишь к Полярной Звезде? Или вон к той… — я веду пальцем вдоль цепочки крупных бриллиантов Андромеды и останавливаю выбор на альфе Персея. — Она большая, а твою Тау еле видно.

— Но она всё равно ближе. И похожа на наше Солнце. Возможно, у неё есть планеты.

— И на них живут люди?

— Не думаю. С другой стороны, почему бы нет? Когда вырастешь, выучишься на планетолога или микробиолога… возможно, на астрофизика, у тебя неплохо с математикой. Займёшься обработкой данных, которые я буду присылать. Если там правда есть жизнь, ты узнаешь первой.

Я молчу, а Каз продолжает фантазировать:

— Нет, ты станешь конструктором звездолётов. Ты построишь корабль, который летает быстрее света, и мы с тобой вместе отправимся на Полярную Звезду. Посмотрим, вдруг там живут полярные медведи?

Каз не верит, что можно летать быстрее света. Он не верит, что из девочки может получиться хороший конструктор. Но я не обижаюсь. Я знаю, что сумею его удивить. Потом представляю, как буду жить все эти годы без него, и сердце леденеет.

— А если я тоже заболею? Ты вернёшься, а я уже умерла.

Он опускается на одно колено, берёт меня за плечи и смотрит в глаза.

— Ты не умрёшь. Таких, как мы с тобой, болезнь не берёт.

Саркофаг Каза пятый справа. В окошке десять на десять видно только закрытые глаза и верхнюю половину носа. Я знаю почему. Трубки, шланги, провода, превратившие человеческое тело в придаток машины, выглядят чертовски неаппетитно.

Я представляю себе голову Каза, облепленную паклей нейросети. Словно через микроскоп, вижу паутину волокон, пустивших корни в его мозге, вижу, как вздрагивают щупальца аксонов, когда по ним пробегают искры электрических разрядов. Такая же сеть пронизывает искусственное тело корабля-зонда, затерянного где-то на полпути к Тау Кита.

Глазные яблоки Каза под опущенными веками движутся, откликаясь на картины его космических снов двенадцатилетней давности. Даже информация не передается быстрее света.

Xenon LP574XBZ летит втрое медленнее. Я читаю популярные журналы, иногда пытаюсь осилить специальные статьи, но у меня не хватает разумения понять, как сознание Каза может находиться в двух пространствах и двух временах сразу. Боюсь, когда его контракт закончится, вместо брата я получу полуживую развалину с искалеченным мозгом.

— Привет. Как ты там? — я невольно поднимаю глаза кверху и щурюсь от света люминесцентных ламп. — У меня завтра тестирование. Полигон объявил набор обслуги. Или прислуги, если угодно. Не думала, что они клюнут на моё резюме.

Что ещё?

— Говорят, там не платят чаевых. У них не в ходу наличные. Но всё равно я буду получать в три раза больше, чем у Диса. Если пройду.

Не могу удержаться от жалкого смешка.

— Знаю, ты не этого для меня хотел… Но надо же к чему-то стремиться. Так что пожелай мне удачи, хорошо?

Как раз в этот момент его веки совершают быстрое движение вверх-вниз, словно выражая согласие.

Во сне я бесплотна и невесома, как мысль. Мне не страшны ни холод вакуума, ни термоядерный жар светил, ни разрушительная сила субатомных частиц. Я одолеваю световые годы в одно мгновение. Во сне законы физики не действуют.

У меня нет корабля, но он мне и не нужен. Я найду Каза и скажу ему, что всё изменилось. Существа с далеких звёзд сами пришли на Землю. Мультивирус побежден. Ты сможешь побывать на других планетах, тебя многому научат. Это называется программа адаптации. Туда отбирают строго, но ты у меня способный. Только возвращайся домой, слышишь?

Стоя на лужайке в нашем саду, я с закрытыми глазами могу указать на небе звёздочку Каза. Но сейчас, паря среди пустоты без начала и конца, я не знаю, где искать. Может быть, я лечу слишком быстро и просто не успеваю разглядеть его судёнышко среди комет, астероидов, облаков пыли и газовых туманностей. Меня мучает страх: что, если он погиб, но сообщение об этом ещё не дошло до Земли?

Впервые я проезжаю мимо института, чтобы сойти на конечной остановке. Правительство очень хотело, чтобы Полигон разместили на территории космоцентра, но Фонд развития отказался, и правильно сделал. Я будто попадаю на другую планету: чистые улочки, ухоженные насаждения, дома весёлых расцветок, круглые автомобильчики бог знает на какой тяге. Даже небо над головой кажется светлее. Вокруг улыбчивые люди, хайлоны в светлых одеждах, похожие на крабов трантарриане, парочка куглей.

Я стараюсь не пялиться. Но где ещё увидишь кугля? Шар высотой с человека катится, помогая себе коротенькими отростками. Кто-то в Сети сравнил куглей со старинными морскими минами, над которыми потрудился безумный художник-пацифист. Упругая шкура переливаются сиреневым и бирюзовым, вспыхивает пятнами жёлтого, малинового, оранжевого. Говорят, так кугли общаются.

Обследуют нас дотошно — словно готовят к отправке в космос. Пока одни проходят через медицинские сканеры и сдают анализы, других подвергают психологическому тестированию.

Геометрические фигуры. Последовательности картинок. Ряды образов. Чернильные пятна. Если разглядеть в кляксе бабочку, что это скажет обо мне? Ребусы. Головоломки. Я вспоминаю, как искала спрятанные Казом подарки. Он засовывал их в самые немыслимые места, но я всё равно находила. Когда он спросил, как мне это удаётся, я не смогла объяснить. Я просто знала, где искать, вот и всё. Чёрная комната. Белая комната. Комната с узорами на стенах. Узоры движутся, а стены поют. У меня кружится голова. Комната, полная зеркал. Я безнадежно теряют ориентацию…

Нас тестируют только земляне, молодые, чистенькие, очень вежливые. Те, кто работает на Полигоне бок о бок с пришельцами, создавая будущее Земли, считают себя элитой. Они не вживляют себе нейрошунты, не ставят имплантаты, не носят экзопротезы, которыми увлекалось поколение Каза. В их руках технологии более высокого порядка. Но им всё ещё нужны люди, чтобы стричь газоны, мыть тарелки и подавать еду в ресторанах.

— В эту дверь, пожалуйста.

Я вхожу и застываю на пороге. За столиком, сцепив руки в замок, сидит хайлон. Внешне он почти не отличаются от землянина. Только кожа зеленоватая, на пальцах по три сустава, а в глазах жутковатые зрачки, способные расширяться, заливая чернотой всю роговицу, и вытягиваться в вертикальную или горизонтальную линию. Для удобства общения хайлоны берут земные имена. Этот называет себя Иваном.

Я сажусь напротив. Меня начинает знобить. Ни одного пришельца до сих пор я не видела так близко.

Он хочет, чтобы я расслабилась, и начинает с простых вопросов. Его речь льётся мягко, почти ласково. Без акцента. Все они говорят без акцента. Я отвечаю невпопад. В голове желе, под ложечкой комок льда. Тело деревенеет от усталости и предчувствия неудачи.

Он заводит разговор о семье и сочувственно качает головой, когда я говорю, что родители умерли в первую волну пандемии. Я их не помню, поэтому мне не больно. Деньги, которые оставил Каз, ушли на лечение дяди Арвида, но вирус всё равно достал его. Когда явились пришельцы, тётя Раса уже не вставала. Её успели спасти в последний момент. Мы до сих пор живём вместе. Мне пришлось пойти работать в пятнадцать лет... Иван спрашивает, не хочу ли я записаться в программу адаптации.

— Каз, мой брат, в Усыпальнице. Я должна быть здесь, когда у него закончится контракт.

— К тому времени вы уже вернётесь.

— У меня нет образования.

— Вы можете пройти курс профориентации. Квота невелика, но почему бы не попробовать?

Мне кажется, я знаю, что возразить:

— Я хочу остаться на Земле. Хочу работать на Полигоне.

Зрачки Ивана расцветают чёрными звёздами, и я понимаю, что загнала себя в ловушку.

— Почему?

Вот он, главный вопрос.

Я ищу слова, которые не были бы враньём и в то же время не сводили всё к деньгам и надежде подыскать среди здешних умников приличного бой-френда. Стать маленькой частицей большого дела… приблизить завтрашний день… внести свой вклад… расставляя перед посетителями тарелки с антрекотами. Бред.

— Здесь больше платят, — безнадёжно признаюсь я. — И безопасно. Если работаешь в ночь, отвозят домой…

Я знаю, что говорю правду. Я думала, что иду на Полигон именно за этим, но слова сказаны, и я понимаю, что в них чего-то не достаёт. Главного. Смысла. Зачем я пришла сюда на самом деле? За эрзацем надежды. За суррогатом мечты.

— Вы позволите? — Иван деликатно трогает моё запястье. Так касаются новорожденного младенца или диковинного зверя. Чуткие пальцы точно находят место, где бьётся пульс.

Моё сердце скачет, как дикий мустанг. Для чего затеян этот разговор? Что они хотят выяснить?

Иван сообщает, что собеседование окончено. О результатах меня известят.

Неважно, кто ты, научный сотрудник или официантка, всем новичкам полагается бонус — экскурсия на орбитальную станцию пришельцев.

Нашу группу поручают заботам хайлонки по имени Эдита. Она просит вновь прибывших держаться вместе и ведёт по просторным анфиладам, давая пояснения низким обволакивающим голосом. Вокруг много плавных линий и округлых поверхностей. Абстрактные узоры на стенах ползают и извиваются, как живые. Голова гудит, сквозь гул проступает далёкая мелодия. Я прислушиваюсь, и мелодия становится громче. Меня мучает чувство дежавю.

Мы в огромном зале. Эдита называет его смотровой. Пол и стены исчезают, под нашими ногами сапфирово сияет Земля, величественнее и прекраснее, чем в самой совершенной трёхмерной проекции. Группа взрывается аплодисментами, но я едва слышу.

Вокруг простёрт космос. Я чувствую себя лёгкой, как во сне. Я стрела, готовая пронзать бездну.

Этот сон лучше других. Я вижу цель, я зову звёзды по именам. У меня тысячи глаз, чтобы измерить расстояние и проложить курс. На этот раз я точно знаю, где искать Каза, но в первый момент с трудом различаю мерцающую во мраке искорку.

Он там. Частица его личности, распыленная по синтетическим кортикальным волокнам, силится опознать меня с помощью неуклюжих телеметрических датчиков. Кодированные сигналы с черепашьей медлительностью вползают в приёмные каналы дешифровальных устройств. Я врываюсь следом и выдёргиваю Каза из сумеречного полусна, похожего на кому.

Он не хочет возвращаться. Он одолел половину пути, пожертвовал половиной жизни и не может повернуть назад, не увидев цели своего путешествия.

Хорошо.

Я обрастаю плотью, мускулами, мои крылья обнимают зонд и несут вперёд, навстречу сиянию Тау Кита.

Мы смотрим, как в разреженной плазме солнечной короны клубятся протуберанцы, как вздымаются из хромосферы многокилометровые спикулы. Узы тяготения привязывают к звезде три планеты. Одна бурлит расплавленной лавой, атмосфера другой так тяжела и плотна, что даже мой взор с трудом проникает к её поверхности, чтобы различить скалистый рельеф и озёра жидкого метана, третья — ледяная глыба. Дальняя орбита высеяна пылью и каменными обломками, ведущими прихотливый танец под влиянием ослабленных сил гравитации. Я под завязку загружаю данными носители записывающих устройств и свободные клетки нейросети Каза и поворачиваю к Земле. Этих данных хватит, чтобы выкупить его у Агентства. Пусть только попробуют возразить…

Свет кромсает мозг, как хирургический скальпель. Я закрываю глаза, но свет не гаснет, а мир вращается вокруг, неразличимый за туманом слёз. Меня тошнит, я зажимаю рот ладонью. Это возвращает мне ощущение собственного тела. Мир не перестает кружиться, но теперь у него есть верх и низ. По стенам ползут, ветвясь и разрастаясь, живые узоры, и вместе с ними во мне прорастает осознание реальности.

Я на станции пришельцев. Вокруг хайлоны. У них мрачные, озабоченные лица, и я понимаю, что сделала что-то ужасное.

— Ты пыталась угнать корабль из эллинга.

Звучит нелепо, но я верю. Первая мысль: меня вышибут с Полигона. Вторая: меня посадят. И только потом приходит недоумение: как это может быть?

Иван даёт мне стакан воды. Никаких фокусов с психофизической регуляцией. Просто вода. Я пью мелкими глотками и прихожу в себя. Настолько, что когда Иван велит идти с ним, я могу двигаться без посторонней помощи.

Он приводит меня в рубку звездолёта. Здесь нет приборов и экранов. Я смутно чувствую поток информации, струящийся в стенах, в мягкой плоти кресел, вырастающих прямо из пола. Иван садится в одно, я в другое. Он выводит корабль за пределы станции. Он ничего не делает, но корабль слушается его, как собственная рука. Потом он предлагает мне взять управление на себя. Я пытаюсь уловить ритм в танцующих узорах стен, я пытаюсь услышать песню, но у меня не выходит. Всё кончено.

За окном, озаренная солнцем, цветет липа. Теплые лучи ласкают щёки. Комната просторна, светла и совсем не похожа на палату тюремного лазарета. Иван включает сетевой терминал. Над проекционным столом разворачивается заставка службы новостей. Экстренный выпуск: система дальнего слежения зафиксировала у границ Солнечной системы искусственный объект, появившийся словно из ниоткуда. Объект опознан как дистанционно пилотируемый зонд Xenon LP574XBZ.

Видеорядом идет нарезка кадров из хроники старта и размытых съёмок в разных диапазонах с телескопа за орбитой Урана. Закадровый голос бормочет о программе исследований дальнего космоса, о роботах-зондах, напоминает, когда XBZ должен был достичь цели, уточняя, что его возвращение на Землю не предполагалось, пересказывает биографию Каза. Я едва слышу и выхожу из ступора на словах: "...обратились к нашим звёздным партнерам, — публичный эвфемизм для слова "пришельцы", — с просьбой сопроводить зонд к Лунной базе…"

Я смеюсь, плачу и снова смеюсь. Иван ждёт, и я спрашиваю:

— Так это было на самом деле? Я правда вернула его? Или… вы вернули?

— Ты всё сделала сама.

— Но как? То есть… Я хочу сказать… потом у меня не получилось…

— Сильный эмоциональный стимул. Со временем ты научишься осознанно управлять своим даром.

— Моим даром? Постойте! Я знаю, там прошло всего несколько часов… Даже ваши корабли не летают так быстро.

— Летают. Если ты в это веришь.

— Не понимаю.

— Позже поймёшь.

Иван улыбается. Он сияет так, будто это его потерянный брат только что вернулся с той стороны небытия.

Липы отцвели. По краям дорожки лежит палая листва. Мы с Казом подходим к скамейке, на последних шагах мне приходится поддерживать его, и он благодарно доверяет свой вес моим рукам. Мне нетяжело: Каз всё ещё кожа да кости.

Некоторое время он сидит прикрыв глаза и натужно дышит. Прошло всего восемнадцать дней. Врачи Агентства не сумели бы поставить его на ноги и за год. Не говоря о том, чтобы собрать воедино раздробленное на осколки сознание. Когда я спрашиваю, что он чувствовал все эти годы, разорванный между здесь и там, сейчас и тогда, он говорит, что ни о чём не жалеет.

У него начинают отрастать волосы — сплошь седые.

— Никак не могу привыкнуть, что ты взрослая, — голос Каза тих, как шорох листвы под ногами. — Кажется, открою глаза, а ты смотришь на меня… Как тогда, в саду. Помнишь?

— Помню.

Он медленно обводит взглядом парк центра реабилитации. Он не признается, но я знаю, что ему нравится глядеть собственными глазами, нравится двигаться, до предела напрягая дряблые пока мускулы, и чувствовать вкус пищи. Пусть это только супчики, кашки и фруктовое пюре.

Мы молчим.

Есть кое-что, о чём я не рассказала Казу, потому что сама не знаю, было это или нет.

…Я в шаттле, упираюсь затылком в подголовник кресла. Лицо Ивана прямо передо мной, его глаза — окна во мрак.

"Хочешь узнать, почему мы пришли? Вы позвали нас, сами того не сознавая. Вы, дети обновлявшейся в муках Земли. Такие, как ты. Вы были в отчаянии. Вы нуждались в помощи. Вы не хотели терять близких, не хотели умирать. И мы услышали ваш коллективный зов через пол галактики…"

За известием о возвращении Каза я забыла об этом странном откровении. Воспоминание всплыло через пару дней, и я задаюсь вопросом: он правда это сказал, или мне пригрезилось?

— Нас всю жизнь учили, что ничего не делается просто так. Каждый преследует свои интересы. Зачем пришельцам возиться с нами — лечить, учить, делиться технологиями. Зачем растить себе конкурента? — спрашиваю я Каза.

— Ну, конкурент из нас получится нескоро. А вот младший союзник — вполне. Подражатель, который будет жить среди звёзд по их примеру. Даже когда достаточно окрепнет, чтобы стоять на собственных ногах. Эпидемия мультивируса… Возможно, мы подошли к самому порогу, и они просто помогли нам переступить его, без лишних потерь для нас… И для себя. В любом случае, — губы Каза вздрагивают и слабо кривятся, словно он хочет усмехнуться, но забыл, как это делается, — если они держат камень за пазухой, ты не выяснишь этого, сидя на Земле.

— Ты пытаешься манипулировать мной. Как хайлоны.

Он вздыхает и снова опускает веки. Голова бессильно свешивается на грудь.

— Когда ты несла меня через космос, как беспомощного котёнка, я чувствовал твой восторг, твое упоение полётом. Я знаю, ты хочешь испытать это снова. Я бы на твоём месте хотел.

Я смотрю в небо, смотрю до тех пор, пока синева не расступается, открывая моему взгляду усеянный звёздами простор. На мгновение я теряюсь в огненной россыпи, потом любопытство, жгучее до боли, толкает меня вперёд — через пол галактики. Я застываю у планеты, так похожей на Землю, что в первый момент это сбивает меня с толку. Потом я вижу орбитальные города и снующие туда-сюда корабли, различаю непривычные контуры материков. Я бросаюсь вниз. Я падаю на планету. Мне не страшно, мне весело. Я вижу запрокинутое к небу детское личико, в чёрных от удивления глазах — моё отражение…

Мы с Казом в саду, посреди лужайки. Под ногами подстилка стриженной травы. Я гляжу снизу вверх — на Каза и на звёзды в ночи.

— Видишь вон ту, совсем маленькую? — спрашивает Каз. — Она называется Стелла.

— Правда?!

— Зуб даю, — я слышу в его голосе улыбку, но верю безоговорочно.

Пройдут годы, и я узнаю, что Каз не солгал мне. Любая звезда на небе — stella.

Конец.