Стены Тревельян-Холла

Весеннее солнце озаряло суровые корнуоллские скалы робким, почти стыдливым светом, бессильным прогнать сырой холод, вечно витавший над заливом. В своей крошечной комнатке на самом краю утёса, сидела Элизабет Карью, дочь рыбака, и водила гусиным пером по пожелтевшим страницам потрёпанной тетради. Вечный и неизменный шум прибоя, служил ей фоном, а солёный воздух пропитывал каждую вещь в доме. Она писала, старательно выводя буквы, будто вверяла бумаге не просто мысли, а частицу своей души, нуждающейся в спасении.

«Мой дорогой Томас, — писала она дрожащей рукою, — твои глаза, подобные цвету морской пены в ясный день, не оставляют меня ни днём, ни ночью. Когда ты вновь отплывёшь в далёкий рейс к берегам Ньюфаундленда, я буду считать каждый день, каждый час, ожидая твоего возвращения с тою же верностью, с какою волны возвращаются к берегу. Но сквайр Тревельян… Ах, этот человек является мне воплощением самой тьмы. Он предлагает мне руку, положение, богатство — всё, чего, как ему кажется, жаждет любая девушка моего звания. Но как могу я принять то, что отравлено его природой? Моё сердце и моя судьба навсегда отданы тебе. Кольцо, которое ты вложил мне в руку перед отплытием, стало для меня единственной и нерушимой истиной в этом мире полном неопределённостей».

В тех строках Элизабет подробно описывала свою повседневную жизнь, полную простых радостей и тихих мечтаний. Она повествовала о ранних утрах, когда, проснувшись с первыми лучами солнца, помогала отцу чинить сети у очага. О прогулках вдоль берега, где она собирала гладкие ракушки и перламутровые осколки, воображая, как однажды покажет их своим детям от Томаса. О вечерах, проведённых у окна, где она шила или пряла, слушая рассказы отца о далёких морях и бурях. Но над всеми этими картинами нависала тяжёлая тень Ричарда Тревельяна, шестидесятилетнего вдовца.

Поместье Тревельян-Холл, унаследованное им от предков, возвышалось над деревней: его серые каменные стены, увитые плющом, башни с узкими окнами и огромные залы, уставленные пыльными гобеленами и серебряными канделябрами, хранили память о былом великолепии и былых грехах. Сквайр слыл человеком жестоким и неумолимым: он выжимал последние гроши из арендаторов, карал за малейшую провинность плетьми или штрафами и, по слухам, тайно сносился с контрабандистами, что в тёмные ночи выгружали свой груз на скрытых бухтах побережья.

Элизабет вспоминала их первую встречу на сельском празднике, когда запах жареного мяса и дым костров смешивался с солёным воздухом. Он подошёл к ней, и его тяжёлый, пропитанный табаком и дорогим вином запах перекрыл все другие ароматы. «Мисс Карью, — властно произнёс он. — Ваше присутствие освещает это сборище подобно тому, как алмаз мог бы осветить груду булыжников. Столь редкая красота не должна пропадать в хижине рыбака. Позвольте мне предложить вам иное будущее». Её решительный отказ разжёг в нём неукротимую ярость, и с тех пор он преследовал её: слуги приносили дорогие дары — шёлковые ленты, кружева из Брюгге, сладости из Лондона, — а вместе с ними приходили скрытые угрозы, намеки на долги отца и на то, что простая девушка не вправе отвергать предложение человека его положения.

Напряжение в повествовании достигало своей высшей точки, когда в руки Элизабет попадало долгожданное письмо от Томаса, доставленное на одном из вернувшихся с промысла кораблей. В нём он клялся вернуться через месяц и сочетаться с нею браком в маленькой деревенской церкви. Радость переполнила душу Элизабет: она прижала письмо к груди, шепча молитвы о его скором возвращении.

Но в тот же вечер, когда сумерки сгустились над заливом, сквайр Тревельян явился в коттедж. Его тяжёлые шаги эхом отозвались в маленькой комнате, освещённой лишь тусклым светом свечи. «Элизабет, — прорычал он, подходя ближе и заполняя собой всё пространство, — вы не понимаете своего места в этом мире. Я предлагаю вам богатство, титул, жизнь в достатке. Откажитесь от этого жалкого моряка, или вы горько пожалеете о своём упрямстве». Она ответила твёрдо, хотя голос её слегка дрожал: «Моё сердце не является товаром, сэр Тревельян, и не будет продано ни за какие богатства. Прошу вас, оставьте нас в покое, или я позову отца и соседей».

Он не ответил. Он лишь медленно осмотрел её с ног до головы, и в его взгляде не осталось и тени мнимого обожания — лишь холодная, нечеловеческая решимость. Он развернулся и вышел в наступающую ночь, оставив за собой не пустоту, а ощущение неотвратимой беды. В ту же ночь, дрожащими руками, Элизабет спрятала свой дневник под незаметную половицу, и легла спать. Она не знала, что за стенами её дома уже шепчутся чужие тени, и пара глаз, подкупленных серебром, неотрывно следит за её окном.