Стихи, миниатюры и прочие дребезги

Перед рассветом ночь хрупка, как весенний лед.

Шорох бумажных фонариков. Синь за высокими окнами. Букет хризантем в фарфоровой вазе на полированной крышке рояля. Лепестки медленно падают на черное зеркало.

Русоволосая девушка в кимоно. Никто не тревожит ее, не мешает ласкать черные клавиши. Звуки стеклянными шариками раскатываются по комнате.

А где-то в том же городе, но безмерно далеко от нее двое мужчин в маленьком ресторанчике пьют кофе и спорят о женщинах.

— Анна — не такая, как все, — говорит один, тот, который повыше.

Странный тип — кирпично-загорелый, с выгоревшими добела волосами и слишком светлыми глазами. Лицо — словно иссеченная картечью крепостная стена. Рубцы на скулах — такие остаются, если промороженная до костей плоть слезает рваными лохмотьями. Обнаженные предплечья блондина похожи на жгуты живой проволоки. Он вертит в пальцах крошечную кофейную чашечку, и под кожей, отзываясь на движение, нервно шевелятся змеи мышц.

— Все они одинаковы, — качает головой второй, изящный брюнет с манерами великосветского бездельника. Но что-то есть в этом втором такое, что понимаешь: если эти двое сцепятся, то исход схватки непредсказуем. Каменная мощь против острой гибкости клинка. Однако сейчас они сидят в полутьме ресторанчика и мирно разговаривают. Кроме них в маленьком зале никого нет, бармен зевает за стойкой, официантка исчезла на кухне.

— Да и многих ли ты знал, бродяга? Ты же с йетти встречаешься чаще, чем с женщинами, — добавляет щеголь.

— Ха! Джокер, для тебя всегда виноград зелен. Ты говоришь так потому, что получил от ворот поворот, — в тон собеседнику отвечает загорелый.

— Ошибаешься, Вик. Она была со мной. Правда, недолго. Я ей быстро наскучил. Она так и сказала: «Ты мне наскучил, дорогой».

Редкий мужчина способен признаться в таком даже лучшему другу. Но эти двое давно переросли тот уровень отношений, когда доставляет удовольствие лишь хвастаться победами, старательно скрывая неудачи.

— Жаль, — Вик с хрустом потягивается. — Вы были бы красивой парой. И все же она — особенная. Я знаю.

— Что ты знаешь? Ты вообще приехал на этот раз какой-то не такой... словно нашел свою Шамбалу, — Джокер насмешливо фыркает и отправляется к бару за очередной порцией кофе.

— Ты знал или догадался? — встречает его вопросом Вик, когда Джокер возвращается.

— О чем? — недоумение брюнета неподдельно.

— Я видел ее. Шамбалу.

Загорелый замолкает, повисает тишина. Сквозь открытые окна слышны звуки ночного города: музыка в соседнем кафе, вульгарный смех, шорох шин, короткие гудки клаксонов, на реке рявкнул сиреной буксир...

Бармен, ощутив внезапное беспокойство, соображает, что аудиосистема давно молчит. Тыкает кнопку, ставит новый диск — какой-то ненавязчивый «инструментал». Хороший, опытный бармен, он знает, какая музыка нужна именно этим клиентам — или любым другим.

— Я видел ее, — продолжает наконец Вик. — Это было перед рассветом. Я выглянул из палатки... Там метров двести вертикали. Пришлось крепить палатку к скале... спишь, как в гамаке. Под тобой — пропасть. Ты — божья коровка на ладони горы... Завершающий этап, с собой уже почти ничего не берешь, все остается в промежуточном лагере... Только чуть-чуть воды...

— Знаю, — кивнул брюнет, — я, может, и не снежный барс, но тоже не пальцем делан. Не пальцем и не палкой.

— Дурак. Непал — это не смешно, — Вик замолкает, но что-то заставляет его говорить дальше. — Солнце еще не взошло. Только ледники подсвечены розовым. И — она — над пиками на той стороне долины. Она...

Вик опять замолкает. Он видит плывущий над горами город. Всем телом ощущает струящийся от него свет. И еще — ощущение бесконечного покоя. Наверное, для того, чтобы ощутить такой покой на земле, надо умереть.

— Шамбала?

— Да. Я высунул голову через клапан, посмотрел на небо. Думаю «еще час до света есть подремать». И увидел ее...

— Это солнце играло с облаками...

— Нет. Облака — ниже.

Вик снова чувствует, как он, оставаясь в шатком гамаке палатки, одновременно взлетел над горами. Воспарил. Видел сверху оставшиеся внизу группы, заходящий фронт циклона и тот маршрут, который еще предстояло пройти.

— Не веришь, — огорченно вздыхает Вик. — Но с того дня я вижу. Хотя нигде не учился... Всегда этих ’просветленных’ гуру считал шарлатанами.

— Что видишь? — еще недоверчивее хмыкает Джокер.

— Ну, у тебя, например, барахлит правая почка.

— Верно. Не зажила еще... Работа у меня такая, сам знаешь. Порой не удается уберечься, — по-детски смущается брюнет.

— Тебе продырявили почку два месяца назад. Удар шел, как ни странно, слева. Почти вскользь. Если бы угол удара был чуть больше, ты бы сейчас со мной не пил.

— Ну, ты даешь! Экстрасенс! Но причем здесь Анна? Женщины и Шамбала? Это смешно.

— Она тоже рвется туда. По-своему, конечно, через музыку. Но каждый идет своим путем. Если идет...

— Я пока боюсь, — брюнет опускает глаза. — Я боюсь — в пропасть. Я же сигану всерьез... Вместе с телом.

Альпинист поднимается и, постояв несколько секунд в задумчивости, идет к бару, берет еще бутылку вина.

До того, как начать пить кофе, они с приятелем пили вино, много вина, потому что так принято — пить, когда встречаешь человека, которого долго не видел. Теперь мужчине снова нужно вино. Опасно быть слишком трезвым в рассветные часы, когда хочется говорить о самом главном...

Лощеный щеголь, каким казался Джокер еще десять минут назад, теперь походит на взъерошенную птицу. Он сидит, не двигаясь, уставившись в одну точку. Не обращает внимания на то, что блондин разливает вино по бокалам.

— Пей, — говорит Вик.

— Угу, — отвечает брюнет.

Молчит. Потом добавляет:

— Скажи Анне про Шамбалу.

— Скажу, — кивает высокий.

— В постели она чудо как хороша. Так что не изображай монаха, — Джокер все-таки не удерживается от циничной ухмылки.

— Когда-нибудь я тебя убью, шут, — устало говорит Вик. В его словах нет злости, только равнодушная констатация факта.

— Не ты — так кто-нибудь другой, — хохочет брюнет, залпом выпив вино из бокала. — Или я научусь летать!

Ночь сменилась ранним утром. Женщина в кимоно не думала о мужчинах. Она слушала музыку рассветного ветра, струящегося в безмерной вышине, там, куда не поднимаются даже самые легкие облака, и пыталась повторить эти звуки, перебирая клавиши рояля. Но земная музыка была лишь жалким подобием, она отличалась от песни ветра так же, как картинка в анатомическом атласе отличается от живого человека.

Лепестки хризантем, стоящих на рояле, осыпались на клавиши, но женщина не замечала этого. Она играла, снова играла, и снова, все яростнее и злее.

А потом она разрыдалась от бессилия рассказать о том, что знает.