Осенний день застыл в предчувствии беды. Пленных вывели на выжженную землю и поставили в зловещую тень. Среди обреченных фигур выделялась маленькая девочка – хрупкая, словно осенний лист. Она шагнула вперед, и ее голосок, тонкий и чистый, как горный ручей, пронзил тишину:
– Дяденька, скажите, а это больно?
Офицер молчал, окаменев. Слова застряли в горле, не находя ответа. Он выхватил табельное оружие, и в оглушительной тишине прогремел выстрел. Девочка рухнула на землю, как подкошенный цветок.
Слезы, словно град, хлынули по щекам офицера. Ее последние слова, словно занозы, вонзились в его мозг: "Дяденька, скажите, а это больно?" Они эхом отдавались в его мыслях, разрывая душу.
Когда-то их считали друзьями… Он думал, что поступает правильно, исполняя долг. Офицер отдал приказ расстрелять остальных и, не дожидаясь его исполнения, ушел, чтобы не видеть смерти в их глазах.
Из толпы раздался крик, полный отчаяния и ненависти: "А если бы твой ребенок был здесь, в этой толпе, офицер, ты бы сделал то же самое? Нет тебе прощения, фашистская тварь! Гори в аду!"
Офицер лишь исполнял свой долг… Так он себя убеждал.
Но ему предстояло жить с этим до конца своих дней.
Искалеченная душа требовала забвения. Он уйдет в запой, пытаясь заглушить крики убитых им детей.
Но град детских слез оказался слишком сильным. Не выдержав мук совести, он затянул петлю на своей шее. Проснулась ли она наконец? Да только вот уже слишком поздно.