Столичное гостеприимство. Эпоха разломов 2.

Его пальцы давили на мою шею, и я уже почти чувствовал, как внутри что-то ломается — не только кости, но и воля. Всё плыло перед глазами, мир сужался до синего мёртвого света в глазах чудовища.

И вдруг — тёплое прикосновение к щеке. Едва уловимое, но настоящее. Луч. Первое дыхание рассвета.

Я не выдержал — и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, изломанной, но настоящей.

Ловец замер. Его голос прозвучал с оттенком недоумения:

— Что это? Ты сошёл с ума? Редкий итог… но не самый приятный. Жаль. Не выйдет насладиться твоими мучениями.

Я почувствовал, как в груди лопнул сосуд. Горло наполнилось металлом, солоноватая кровь скатилась по губам и капнула на его чёрную руку. Я вдохнул, рвано, с болью, и всё же выдавил:

— Ты знаешь, тварь… для чего я лез на эту гору?

Его хватка чуть ослабла. Он словно позволил вдохнуть, играя со мной.

— Ты бредишь, человек, — холодно произнёс он.

Я собрал последние силы, выпрямил спину, несмотря на боль:

— Здесь рассвет наступает раньше.

Он фыркнул:

— Солнце не сумеет пробить мою защиту.

Я едва не рассмеялся, но вместо этого выдохнул сквозь кровь и боль:

— Просто солнце — не сумеет. Но прелесть в том, что я владею всеми стихиями. И могу их усиливать.

В его глазах мелькнуло что-то… беспокойство. Он резко обернулся. Но было поздно.

За его спиной уже сформировалась гигантская линза из воздуха и света, переливавшаяся, как хрусталь. Солнечные лучи, ещё робкие и рассеянные, преломились и превратились в сверкающее копьё огня. Оно ударило прямо в спину Ловца, и вся его фигура вспыхнула, как сухая солома.

— Наслаждайся последними мгновениями, тварь, — прохрипел я.

Его вопль прорезал воздух, заглушённый ревом собственного пламени. Хватка исчезла, я рухнул на камень, разбив локти и колени в кровь, но мне было всё равно.

Я лежал, глядя, как пылает мой враг, и понимал только одно: я выжил. Пусть это и будет последняя моя победа — но я справился с испытанием.

Я едва держался на ногах, но голова была ясной, как никогда. Будто боль и усталость выжгли всё лишнее, оставив только холодные факты.

В ладони пульсировало ядро первого ловца. Тусклое, зловещее, горячее, словно я держал уголь прямо из костра. Я стиснул зубы и позволил силе втечь в меня. Сначала было ощущение, что вены наполняются дымом, что сама кровь пытается выжечь чужую скверну. Но постепенно энергия смирилась, и пустота внутри заполнилась вязким жаром. Дрожь в руках утихла, дыхание стало ровнее.

Куртка болталась лохмотьями, я разорвал её окончательно и кое-как перевязал треснувшие рёбра. Каждый вдох отдавался скрежетом, но я стоял. Уже не ползал.

И тогда я увидел его. В куче обугленного мяса, что осталась от последнего ловца, что-то светилось. Не тускло-красное, не мерзко-пульсирующее, как у обычных тварей. Нет. Это сияло золотом. Слишком ярко, слишком чисто для этого места.

Я замер. Сердце пропустило удар.

Золотое ядро. То самое, о котором я слышал только шёпотом, словно сказку. Такие не продают, ими не торгуют. Они меняют судьбы. Магистр берёт его — и становится архимагом. Живая легенда.

Я опустился на колени. Ядро билось, и его ритм отзывался во мне. Протяни руку — и, может быть, я сделаю шаг, на который другим нужны десятилетия. Протяни руку — и я перестану быть просто мальчишкой с клинком и странным даром.

Но я всё ещё был адептом. Сырая основа, скомканная между стихиями. Потратить это сейчас — значит выбросить сокровище ради крошек.

Я выдохнул, провёл рукой по лицу, размазав сажу.

— Нет, — сказал я тихо. — Ты останешься со мной. До времени.

Снял с пояса мешок — обугленный, почти развалившийся. Аккуратно переложил золотое сердце внутрь. Оно не хотело прятаться, продолжало светиться сквозь ткань.

Я прикрыл глаза, слушая собственное дыхание. Всё тело болело, каждое движение отзывалось хрустом. Но если я задержусь здесь ещё хоть час, меня сожрёт первая падаль.

Я поднялся. Шатаясь, но поднялся. Поднял клинок, вытер его о камень, сунул за пояс.

— Живи, — сказал я себе. — Живи, чтобы узнать, ради чего всё это.

И прижал мешок с золотым ядром к груди. Сделал первый шаг вниз, к равнине, где на горизонте уже рождался новый день.

Я спускался вниз, шаг за шагом, цепляясь за камни, едва удерживая равновесие. Каждый удар сердца отзывался болью в рёбрах, каждый вдох — хрипом. Но я держался.

И вдруг заметил: слишком тихо.

Я ожидал, что на каждом склоне на меня кинется новая стая. Что ночь ещё не сказала своего последнего слова. Но твари стояли. Не шевелились.

На ближайшей скале застыл зверь с пастью, полной игл, — и только глаза его следили за мной. Чуть дальше, в расщелине, блестели влажной кожей твари поменьше, похожие на чёрных хорьков с крыльями. Они жались к камням, но не рвались вперёд. А одна, решившая всё-таки прыгнуть, сорвалась с уступа — и в последний миг, словно наткнувшись на невидимую стену, взвизгнула и отпрянула назад.

Я остановился. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Что за... — прошептал я.

И тогда я вспомнил. Как внизу, у подножия, десятки монстров застыли в тишине, когда из разлома вышел ловец душ. Как они смотрели на него, не смея пошевелиться. Как инстинкт заставлял их признавать власть.

Мешок у меня за плечом едва заметно дрожал. Золотое ядро.

Я сжал лямку сильнее.

— Это ты? — пробормотал я.

Света в нём не было, но ощущение, что оно дышит, не покидало. И монстры чувствовали это. Не меня. Не мои кулаки и грозный вид. А его.

Их охотничий азарт угасал. Они не бежали. Они пятясь уходили с дороги, открывая мне проход, как ручей расходится перед камнем.

Я шагнул вперёд, и передо мной пятеро уродов с длинными конечностями враз отпрянули в сторону. Шагнул ещё — и на пути осталась пустота.

Улыбка коснулась моих губ, хотя губы были в крови.

— Вот так, значит...

Я шёл вниз, и каждое движение давалось легче, чем должно было. Потому что впервые за эту ночь охотники боялись меня.

К полудню я выбрался вниз. Спуск вымотал окончательно: ноги дрожали, пальцы, которыми цеплялся за скалы, превратились в сбитые окровавленные костяшки. Но я дошёл.

Внизу — след каравана. Потухшие кострища, оброненные тряпицы, отпечатки копыт и колёс. Никаких тел, ни человеческих, ни монстров. Чисто. Словно этой ночи вовсе не было.

Я замер, переводя дыхание. Значит, всё-таки удалось. Пока я рвал жилы там, наверху, караван ушёл без боя. Ни один из них не видел, как я валялся в крови, ни один не слышал криков ловца. А ведь всё могло сложиться иначе.

Стоило ли? Честно — не знаю. Но я жив. И это уже больше, чем я ожидал.

Солнце било сверху беспощадно, слепило глаза. Свет был таким резким, что казалось, он пытается стереть остатки ночи, выжечь её из трещин, из расщелин, из самой земли.

Я присел у одного из потухших костров и позволил себе несколько минут покоя. Мысль билась в голове, тяжёлая, простая, как молот: никто не придёт. Ни в этом аду, ни в другом. Здесь я сам себе и помощь, и приговор.

Я поднял голову и посмотрел на след дороги, уходящей вдаль. Караван уже далеко. Но я ещё дышал. И у меня в сумке было нечто, за что целые государства перегрызли бы друг другу глотки.

Я поднялся, скривился от боли в рёбрах и пошёл по выжженной солнцем дороге вперёд.

К ночи я почти настиг караван. Ещё немного — и услышал бы лязг телег, кашель стражи, человеческие голоса. Но я не пошёл дальше. Не стал кричать, звать, показываться. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. И слишком велик риск.

Я остался в тени. Нашёл заброшенную пастушью будку у дороги — крыша наполовину обвалилась, пахло гнилью и старыми досками, но для ночлега хватит. Я рухнул на жёсткий пол, прижимая к себе то, что было важнее всего.

Ядро младшего ловца. Оно продолжало переливаться тусклым светом в моей ладони. Казалось, живое — пульсировало, вливало в меня крохи силы. Не исцеление, нет. Боль в груди не утихала, каждое дыхание отзывалось тупым ударом в рёбра. Но я чувствовал: без него я бы давно потерял сознание.

Разорванную куртку снова перетянул вокруг груди, кольчуга держалась кое-как, будто издевалась — железо спасло мне жизнь, а теперь болталось на мне лохмотьями. Клинка больше не было. Потерян где-то на вершине, там, где я встретил смерть и едва не лёг рядом. Остался только нож. Маленький, жалкий, но хотя бы с ним не чувствовалось полной пустоты.

Я лёг на бок, поджав колени, и прикрыл глаза. Караван уходил дальше, они даже не знали, что я всё ещё жив. Может, так и лучше.

Рука всё ещё крепко держала ядро, будто я боялся, что оно исчезнет, стоит отпустить. Может, это и правда так.

Сон не приходил. Приходила лишь усталость.

С первыми лучами рассвета я открыл глаза. Ночь прошла слишком спокойно — настолько, что казалась ненастоящей. Даже комариный писк стихал вблизи меня. Я понял, в чём дело: не одно, а два ядра.

В левой руке я всё ещё сжимал ядро младшего ловца. Его энергия входила в меня медленно, жгучими, вязкими волнами. Оно не давало упасть, заставляло сердце биться и не позволяло телу сдаться. Но вместе с силой приходила и тяжесть — словно я вытягивал не просто магию, а куски чьей-то сущности.

А рядом, в изодранной сумке, покоилось второе. Золотое ядро. Оно не переливалось ярко, как драгоценность, — нет. Его сияние было едва заметным, тёплым, но вокруг него сгущалась пустота. Я видел это ночью: стоило мне лечь у дороги, и твари, что бродили поблизости, замирали. Некоторые пятясь уходили прочь, другие просто стояли, не решаясь приблизиться. Это ядро не нужно было пить — его сила уже влияла на всё вокруг.

Я поднялся, хрипя от боли. Каждый вдох отзывался ломотой в треснувших рёбрах. Дышать приходилось коротко, рвано, но я стоял. Жил. Держался.

След каравана был очевиден: борозды от колёс, копыта лошадей, отпечатки множества ног. Они шли тем же путём, что и я. Я не стал нагонять их. Слишком рано показываться. Слишком опасно — и для них, и для меня.

Я двинулся параллельно дороге, скрываясь в перелесках. Иногда терял след, но золотое ядро словно само тянуло меня туда, где слышались отдалённые голоса, звон колокольчиков, скрип телег.

Я ощущал себя отрезанным, но не одиноким. Караван был рядом, а монстры — напротив — держались на расстоянии. Они чуяли ядро. Они боялись. И эта мысль была странно утешительна.

День только начинался, и я понимал: это передышка. Вечером всё может измениться.

К закату я заметил странность — караван, который обычно готовился к ночной стоянке, не сбавлял хода. Телеги скрипели, кони, захлёбываясь от усталости, всё равно шли вперёд. Люди не поднимали головы, не переговаривались. Казалось, сама тишина подгоняла их.

Я ускорил шаг, держась в стороне, и вскоре увидел то, что заставило сердце ухнуть вниз. Вечерное солнце отражалось от каменных стен, возвышавшихся над равниной. Петербург. Столица. Огромные ворота уже были приоткрыты, и у них толпился поток путников, ремесленников, торговцев, нищих и беженцев. Караван, с которым я шёл всё это время, вливался в общий поток, почти теряясь в нём.

Я сделал глубокий вдох и впервые за долгое время позволил себе выдохнуть с облегчением. Неужели мы — они, да и я — сумели добраться?

Подойдя ближе, я влился в людской поток. Никто не задавал лишних вопросов: стража бросала быстрый взгляд, отмечала ободранную одежду, рваную кольчугу, засохшую кровь и тощую сумку. Подозрение в глазах мелькало, но в нём не было злобы. Здесь не выкидывали за стены даже бродяг. Хоть в этом месте люди оставались людьми.

Я почувствовал, как невидимый груз спал с плеч. Пусть впереди ждут экзамены, интриги и новые битвы — сейчас я был под защитой стен. Впервые за долгие недели мог позволить себе поверить, что ночь не обязательно кончается смертью.

Я шёл в потоке, когда заметил знакомую фигуру. Киря, ведя за поводья обеих лошадей, свернул в сторону от караванной толчеи. Его жезл висел на плече, а шаги были вялыми, будто он готов был свалиться прямо здесь.

Я ускорился, догоняя его.

— Киря! — позвал я.

Он резко обернулся. Сначала в глазах мелькнуло неверие, потом они широко распахнулись, и он почти выронил поводья.

— Ты… ты выжил! — выдохнул он, и голос дрогнул. Он шагнул ко мне и едва не сжал в объятиях, но, заметив, как я держусь рукой за рёбра, остановился. — Ты живой! Но ты же… — он сглотнул, оглядывая меня с головы до ног. — Ты ранен?

Я хмыкнул, стараясь выглядеть спокойным.

— В относительном порядке. Жив, и на том спасибо. Но отдохнуть и привести себя в человеческий вид — очень даже стоит.

Киря с силой выдохнул и улыбнулся так, что, казалось, сейчас начнёт смеяться и плакать одновременно.

— Чёрт возьми, я уж решил… — он не договорил, качнул головой и поспешно отвёл взгляд, будто стыдился своей слабости. — Ладно. Хватит разговоров на улице. Пошли искать таверну.

Мы вместе протиснулись сквозь людской поток и свернули в сторону. Петербург шумел и жил своей жизнью, но для нас весь этот шум казался далёкой декорацией. Мы нашли таверну — добротную, с вывеской в виде резного кабана над входом, — и не стали торговаться. Сняли два номера сразу. Денег у нас было достаточно, чтобы позволить себе комфорт, и сейчас это было важнее всего.

Уютная комната с мягкой постелью и тёплой водой казалась роскошью после бесконечных дорог и ночей, полных крови и ужаса.

— Кирилл, — сказал Киря, когда хозяин вышел, — расскажешь, что там было? Как ты выбрался?

Я посмотрел на него, но в голове шумела усталость.

— Расскажу. Но не сегодня. Сегодня — мы отдыхаем.

Я опустился на кровать, и мир поплыл. Впервые за долгое время я позволил себе закрыть глаза без страха, что за ними — смерть.

Утро встретило меня непривычной тишиной. Без воя тварей, без стука колёс по ухабам — только приглушённые голоса на улице и запах свежего хлеба, доносившийся изнизу. Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь привыкнуть к тому, что ночь прошла спокойно.

Стук в дверь разбудил окончательно.

— Эй, ты там жив? — послышался голос Кири. — Я думал, ты уже окочурился во сне.

— Не дождёшься, — хрипло ответил я и поднялся, морщась от боли в рёбрах. Но, к удивлению, тело слушалось лучше, чем вчера. Ядро младшего ловца продолжало медленно вливать в меня силы.

Мы спустились вниз, заказали завтрак. Киря ел с жадностью, будто за двоих, а я больше смотрел по сторонам, пытаясь уловить атмосферу города. Петербург жил размеренно и вместе с тем напряжённо: торговцы торопились к прилавкам, стража внимательно следила за порядком, студенты в серых плащах пробегали к Академии.

— Что теперь? — спросил Киря, отрываясь от куска пирога.

Я сделал глоток тёплого пива, раздумывая, как ответить.

— Сначала нужно встретиться с Владом. — Я посмотрел на Кирю серьёзно. — Мы договаривались. И только потом решать, что делать дальше.

Киря кивнул, вытирая руки о салфетку.

— Думаешь, он уже в городе?

— Должен быть, — ответил я. — Если добрался без проблем, то точно здесь. А если что-то пошло не так… — я пожал плечами. — Тогда тем более нужно искать.

Киря нахмурился, но промолчал.

Я откинулся на спинку стула и впервые за всё это время позволил себе мысль: мы добрались. Но впереди были новые пути, и решать, какими они будут, предстояло уже сегодня.

Мы вышли из таверны, и Петербург сразу обрушился на нас всем своим весом. Город был совсем не похож на Москву. Здесь улицы были шире, мостовые чище, а дома — выше и богаче, со сложной лепниной и резными фронтонами. Каменные громады глядели на нас сверху вниз, словно напоминая, что в этом месте судьбы людей решаются не на дорогах, а за толстыми дверями кабинетов и залов.

На перекрёстках толпились извозчики, выкрикивая направления; по мостовым катились повозки с товарами, пахло свежей рыбой, мокрой шерстью и смолой от бочек. Люди здесь спешили быстрее, чем в других городах, и редко задерживали взгляд на прохожих.