СТОРОЖ. ЗОВ КАМЕРТОНА.

Наши дни

Рассвет не наступал -он просачивался сквозь густую, как кисель, пелену низких облаков, окрашивая мир в грязные тона промытой фотографии. Ночь отступала нехотя, оставляя после себя сырость, въевшуюся в самые камни, и тишину, которую нарушал лишь редкий предрассветный ветер, шелестящий обрывками полиэтилена в колючей проволоке.

Дверь сторожки скрипнула звук короткий, ржавый, словно последний вздох умирающего. На порог вышел Виктор Степанов. Высокий, сутулый, он стоял неподвижно несколько секунд, впуская в себя утро. Его легкие, привыкшие к спертому воздуху каморки, встречали холодную влажность как давнего, неприятного знакомого. Он не зяб холод стал частью его существа, внутренним состоянием, а не внешним дискомфортом.

Он сделал первый шаг, и его тяжелые, подбитые стальными шипами ботинки с глухим стуком встретились с влажным асфальтом. Этот звук был началом его дня, его ритуала, его дозора.

Территория гаражного кооператива «Металлист» просыпалась под его ногами. Два ряда ржавых железных коробок, похожих на склепы для механических мертвецов, уходили в серую даль. Воздух был густым коктейлем из запахов: едкая сладость разлитого когда-то бензина, острый дух ржавчины, гниющие листья в сточных канавах и подспудное, неуловимое дыхание распада.

Его обход был не просто проверкой -это был осмотр владений. Владений, которые он не любил, но которые защищал с фанатизмом затворника. Его серые, глубоко посаженные глаза, похожие на два обломка гранита, скользили по знакомым, но оттого не менее подозрительным деталям.

Он остановился у замка на гараже №12. Когда-то он был новым, блестящим. Теперь это была бурая коррозия, проросшая мхом, напоминающая струпья на старой ране. Он провел рукой в грубой кожаной перчатке по холодному металлу, проверяя пальцами знакомые шероховатости. Все на месте. Ни одной свежей царапины. Его пальцы, шрамы на которых сливались со шрамами на металле, запоминали ощущение. Даже ржавчина здесь была своя, особенная, впитавшая в себя десятилетия машинного масла и городского смога.

Далее -разбитое стекло гаража №7. Осколки, вмурованные в грязь у фундамента, тускло поблескивали, словно слезы. Он заглянул в черную дыру проема. Внутри пахло плесенью и мышами. Пусто. Так и должно быть. Но он смотрел не просто в темноту, а сквозь нее, пытаясь различить движение в абсолютной черноте. Его зрачки, казалось, вбирали в себя тот скудный свет, что был, и отдавали его обратно в виде безразличия.

Он обошел лужу появляющуюся здесь каждую весну и осень. На ее поверхности плавала маслянистая пленка, переливающаяся всеми цветами гнилой радуги ядовито-зеленым, сизым, багровым. Он не глядел на нее пристально, но зафиксировал на подсознании: границы лужи не изменились, новых подтеков нет. Эта лужа была частью ландшафта, таким же постоянным элементом, как и трещина в асфальте, ведущая от ворот к его сторожке, которую он мысленно называл «своей тропой».

Каждый его шаг был выверен, экономен. Он не просто шел -он сканировал пространство. Его взгляд, привыкший к опасности, выискивал малейшие несоответствия: смещенный камень, новую царапину на ржавой двери, незнакомый след. Он проверял каждую щель, каждую тень. Тени здесь были особенные густые, почти осязаемые, они казались старше самих гаражей. Они таили в себе память о ночных визитах бродячих собак, о пьяных ссорах владельцев, о чем-то более древнем и зловещем, что Виктор чувствовал кожей, но никогда не пытался определить словами.

Его маршрут привел его к своей сторожке. Он обогнул ее, проверив забитое досками заднее окошко никто не пытался вскрыть. Все было как всегда. Мир, хоть и прогнивший, но стабильный в своем распаде.

Вернувшись к порогу, он на мгновение задержался, прежде чем войти внутрь. Его быт был отражением его души минимализм, доведенный до аскезы, и чистота, контрастирующая с хаосом снаружи.

Каморка была маленькой, считай что кельей. У стены железная койка с тонким, жестким матрасом, застеленная серым, выцветшим казенным бельем. Никаких лишних складок. Рядом -простой деревянный стул. Стол, на котором стояла газовая плита на одну конфорку, жестяная кружка и тарелка. Над столом висела полка, а на ней несколько консервов, пачка чая, сахар. Все предметы стояли ровно, с геометрической точностью. В углу бочка с водой для умывания и чисто вымытый таз. На полу, несмотря на вечную грязь снаружи, не было ни пылинки. Он мыл его каждый вечер, счищая щеткой налипшую за день грязь, словно смывая с себя грехи этого места.

Он снял телогрейку, повесил ее на единственный крюк у двери. Его движения были лишены суеты. Он подошел к плите, чиркнул спичками. Синее пламя с ровным шипением загорелось под жестяным чайником. Он стоял и смотрел на огонь, его лицо, изрезанное шрамами, оставалось неподвижным. В этой чистоте и порядке был его последний оплот, его крепость против внешнего мира, который был не просто хаотичным он был враждебным до самой своей ржавой сердцевины. Здесь, в этих четырех стенах, он мог контролировать если не жизнь, то хотя бы квадратные метры своего существования. Контраст был разительным: за дверью царство разложения, случайности и потенциальной угрозы; внутри строгий, почти милитаризированный уют, где каждая вещь знала свое место, а пыль боялась опуститься на вымытый пол.

Солнце, бледное и водянистое, наконец поднялось над трубами соседнего завода, но свет его был обманчив он не грел, а лишь подсвечивал убожество пейзажа, делая тени еще резче. Виктор закончил утренний чай, вышел наружу, чтобы проверить замки на воротах кооператива. Именно в этот момент из-за угла гаража, словно из самой стены, возникла фигура.

Это был «дядя Миша» один из старейших владельцев, низенький, полноватый мужчина с лицом, вечно озабоченным какими-то мелкими проблемами. Он подходил неуверенной, семенящей походкой, одной рукой поправляя старенькую кепку, а другой зажав что-то в кармане куртки. Его появление не было неожиданностью Виктор заметил его еще пять минут назад, когда тот нервно прохаживался у своего гаража, собираясь с духом.

«Вик! Виктор Степаныч!» — голос дяди Миши прозвучал неестественно громко в давящей тишине утра.

Виктор не обернулся сразу. Он закончил щелкать замком, убедился, что тяжелая цепь лежит как надо, и лишь потом медленно повернулся к подошедшему. Он не сказал ни слова, просто смотрел своими серыми, плоскими глазами, в которых не читалось ни вопроса, ни приветствия. Этого взгляда было достаточно, чтобы дядя Миша заерзал еще сильнее.

«Здорово, сторож… Я… это…» — Мужчина замялся, покраснел и, наконец, решительным жестом вытащил из кармана пачку денег. Не конверт, а именно пачку, перетянутую резинкой, купюры разного достоинства, но в основном хрустящие, новые. «Хочу отблагодарить. За прошлую неделю. За «Жигули». Если б не ты, эти уроды…»

Он протягивал деньги, его рука слегка дрожала. Ситуация была ясна как божий день. Неделю назад Виктор, совершая вечерний обход, наткнулся на троих из местной шпаны, они пытались вскрыть гараж дяди Миши. Виктор не кричал, не угрожал. Он просто вышел к ним из темноты и встал в полный рост. Молча. Этого хватило. Они узнали его, бормоча что-то невнятное, отступили и растворились в сумерках. Никакой драки не было. Не было и слов. Был лишь взгляд и молчаливая угроза, витавшая в воздухе гуще запаха бензина.

Теперь дядя Миша пытался откупиться. Не от долга -от чувства неловкости, от страха, который он испытывал перед этим молчаливым сторожем, от желания восстановить шаткое равновесие «ты мне, я тебе».

Виктор посмотрел на протянутую пачку, потом на лицо дяди Миши. Его собственное лицо не изменилось ни на йоту. В его мире деньги были абстракцией, бумажками, которые не могли купить ни покоя, ни забвения. Его авторитет здесь, среди этих ржавых склепов, был основан не на деньгах, а на чем-то более фундаментальном -на страхе и уважении, слившихся воедино. Страхе перед его силой, его неукротимостью, его прошлым, которое тут все чуяли, но о котором не говорили вслух. И уважении к его неподкупности и странной, звериной честности.

«Не надо», -произнес Виктор. Его голос был низким, хриплым, словно пересыпанным гравием. Односложное, обрывистое отказ. Ни объяснений, ни оправданий. Просто констатация факта.

Дядя Миша замер с протянутой рукой. Он явно ожидал чего угодно чтобы Виктор взял деньги, чтобы накричал, чтобы потребовал больше. Но не этого лаконичного, абсолютного отказа. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, жалкой.

«Ну, Вик… как так? Я же… по-хорошему…»

Виктор больше не смотрел на него. Он повернулся и взглядом уставился на ворота, словно ожидая нового вторжения. Его поза говорила красноречивее любых слов: разговор окончен.

Дядя Миша медленно, с непониманием, убрал деньги обратно в карман. Он постоял еще секунду, покачал головой -жест, в котором смешались растерянность, досада и то самое уважение, которое нельзя купить. Потом развернулся и пошел прочь, его плечи были ссутулены еще сильнее. Он уходил, унося с собой и деньги, и тень неразрешенного вопроса, который всегда витал вокруг Степанова.

Виктор проводил его взглядом, не поворачивая головы. Он не испытывал ни гордости, ни удовлетворения. Это был просто элемент его рутины. Он отклонил попытку внешнего мира установить над ним финансовый контроль. Его власть была тотальной именно потому, что она не имела цены. Она была как ржавчина бесценная и никому не нужная, но разъедающая все на своем пути. Он снова стал невидимым стражем, частью пейзажа, молчаливым и неумолимым, как сама судьба «Металлиста».

Сумерки спускались на «Металлист» стремительно, как тяжелый, промасленный занавес. День сдавал позиции без боя, и на смену серому свету приходила густая, бархатистая синева, которая вскоре должна была потемнеть дочерна. Включались редкие фонари, их желтоватый свет не столько освещал, сколько подчеркивал мрак, ложась грязными пятнами на асфальт и ржавые стены. Воздух стал холоднее, запахи обострились теперь к бензину и ржавчине добавился сладковатый дымок от где-то тлеющей листвы.

Виктор начал свой вечерний патруль. Это была та же дорога, что и утром, но преображенная ночным временем. Знакомые тени вытягивались, становились зловещими, углы гаражей превращались в идеальные укрытия. Его слух, обостренный годами одиночества, улавливал каждый шорох: скрип ветки, шуршание ползущего по жести пакета, отдаленный гул города, который казался отсюда другим, чужим миром.

Именно слух первым зафиксировал неладное. Негромкий, приглушенный смех. Лязг чего-то металлического. Шаги, не принадлежащие ни одному из постоянных обитателей. Звуки доносились из глубин кооператива, из узкого прохода между гаражами №45 и №46, того самого, где всегда стояла лужа, не высыхавшая даже в зной.

Виктор замер. Он не спрятался, не ускорил шаг. Он просто стал частью тени у стены гаража, слился с ней, замедлив дыхание. Его глаза, привыкшие к полумраку, быстро выхватили из темноты группу из четырех подростков. Лет по шестнадцать-семнадцать. Одетые в темные толстовки с капюшонами, натянутыми на головы. В их руках он различил знакомые ему баллончики с краской. Они что-то оживленно обсуждали, тыкая пальцами в ржавую дверь гаража, явно выбирая холст для своего «творчества».

Они были чужими. Не местной шпаной, которая уже усвоила правила и знала, чью территорию лучше не трогать. Это были пришлые, наглые, опьяненные собственной безнаказанностью в ночи. Они не чувствовали духа этого места, его скрытых правил. Для них это была просто свалка, подходящая для вандализма.

Виктор не стал ждать. Он не крикнул «эй, вы!» или «пошли вон!». Крик это проявление эмоций, слабости, это вовлечение в диалог, на который у него не было ни времени, ни желания. Он просто вышел к ним.

Его появление из темноты было настолько внезапным и беззвучным, что первое мгновение они его не заметили. Потом один, тот, что был повыше, резко обернулся и застыл с широко раскрытыми глазами, баллончик замер в его руке на полпути к стене.

Виктор не делал ни шага вперед. Он просто стоял. Его высокая, сутулая фигура в потертой телогрейке казалась в полумгле неестественно большой. Он не поднимал рук, не принимал угрожающих поз. Он смотрел. Молча. Его плоский, ничего не выражающий взгляд скользнул по каждому из них, задерживаясь на долю секунды, но этой доли хватало, чтобы пронзить их до самого нутра.

Тишина, воцарившаяся вокруг, была оглушительной. Слышно было, как один из парней сглотнул, а другой перестал дышать. Их веселье, их наглость испарились, словно их и не было. Теперь они видели перед собой не просто взрослого мужика они видели нечто иное, первобытное, воплощение самой этой ночи, ржавчины и опасности. Они узнали в нем Сторожа. Может, они слышали о нем шепотом от местных. Может, сработал инстинкт.

«Мы… мы просто…» — попытался что-то сказать высокий, но слова застряли у него в горле.

Виктор не ответил. Он не изменил выражения лица. Он просто продолжал смотреть. Этого было достаточно.

Шпана зашевелилась. Они пятились, не поворачиваясь к нему спиной, словно боялись, что любое резкое движение спровоцирует атаку.

«Извините… мы уходим…» — пробормотал кто-то из них, и это прозвучало как молитва.

Они отступали, спотыкаясь о колею, их шеи вжимались в плечи, пытаясь стать меньше. Потом, пройдя метров десять, они резко развернулись и почти побежали, их шаги гулко отдавались в ночной тишине, пока не затихли вдали.

Виктор не двинулся с места, пока последний звук не исчез. Он перевел взгляд на дверь гаража, на которой уже успели оставить небольшую синюю каплю. Завтра он ее зачистит. Сейчас он слушал.

Кооператив затихал. Не просто становилось тихо -он затихал под его незримым контролем. Каждый гараж, каждая лужа, каждая тень возвращалась в то состояние покоя, которое он для них определил. Он был не просто человеком, охраняющим имущество. Он был регулятором, тем, кто поддерживал хрупкое равновесие между порядком и хаосом в этом маленьком, умирающем мире. Он сделал то, что делал всегда восстановил статус-кво одним лишь своим присутствием. Мир снова замер в ожидании ночи, а он, неспешно повернувшись, продолжил свой патруль, шаг за шагом, погружаясь в сгущающиеся сумерки, его спина -прямая и негнущаяся -была последним бастионом между «Металлистом» и безразличной, холодной тьмой, надвигавшейся из-за заводских труб. Его дозор продолжался.

1992

Осенний день угасал, окрашивая небо над промзоной в грязно-багровые тона, словно кто-то пролил на горизонт дешевое вино. Солнце, похожее на расплывчатый медный грош, медленно тонуло в мареве выбросов и пыли. Воздух был прохладен и звонок, пахло гарью, прелыми листьями и далекой, манящей свободой.

На пустыре, заваленном обломками кирпичей, ржавыми балками и битым стеклом, горела бочка. Не костер, а именно бочка, из которой вырезали верх, и теперь внутри весело потрескивали и шипели деревянные ящики, куски старого линолеума и прочий горючий хлам. Оранжевые языки пламени отплясывали на лицах пятерых парней, сидевших вокруг этого импровизированного очага.

Это была их территория. Их пустырь. Их царство. Заброшенный заводской склад с выбитыми окнами, похожий на череп гигантского зверя, был их замком. А эта бочка их троном.

Виктор, тогда еще не Степанов, а просто Вик, сидел на брошенном автомобильном сиденье, откинувшись назад. Он был моложе, его плечи были развернуты, осанка уверенной, почти вызывающей. На нем была модная по тем временам кожаная куртка, потертая на локтях, и потрепанные джинсы. Его лицо, еще не изуродованное шрамами, было жестким, но в глазах, живых и серых, горел огонь, отличный от того, что плясал в бочке. Это был огонь собственности, власти, братства.

Рядом, развалившись на ржавой катушке от кабеля, грелся Серый. Широкоплечий, с простоватым лицом и короткой стрижкой «под ноль», он был воплощением грубой силы. Спортивная кофта на которой угадывался полустертый герб какого-то забытого клуба, свободно болталась на поянице Серого, но едва сходилась на его могучей груди.

— Холодрыга нынче, братва, — проворчал он, протягивая к огню ладони, огромные и мозолистые.

— Не ныть, а пить — усмехнулся Костлявый, высокий, тощий парень с длинными руками и сутулой спиной. Его лицо с живыми, беспокойными глазами вечно куда-то дергалось. Он протянул Серому пластиковую бутылку с колой. Этикетка была давно содрана, пластик потёрт.

Серый взял бутылку, залпом глотнул, поморщился от ударвших в нос газов и передал дальше. Бутылка пошла по кругу, как священная чаша в их языческом ритуале.

Следующим был Лис. Худощавый, в очках с толстыми линзами, которые съезжали у него на нос. Он сидел, поджав под себя ноги, и что-то чертил в потрепанном блокноте, лишь изредка отрываясь, чтобы сделать небольшой глоток. Его взгляд был отсутствующим, он был погружен в свои мысли, в какие-то схемы и расчеты, непонятные остальным.

— Опять свое колдуешь? — спросил Малой, самый юркий и невысокий из всей компании. Его лицо все еще хранило черты мальчишки, попавшего не в свою возрастную лигу, но цепкий, быстрый взгляд выдавал в нем уличную смекалку и воровскую хватку. Он сидел на корточках, постоянно покачиваясь, словно готовый в любой момент сорваться с места.

— Бизнес-план рисую, — не поднимая глаз, парировал Лис. — Чтобы вы, бараны, не только на бочке сидели.

Все засмеялись. Смех был громким, немного натужным, но искренним. Они чувствовали себя хозяевами этого микрорайона, этого куска земли, брошенного государством на произвол судьбы. Они были королями пустыря. Их братская, почти семейная связь сквозила в каждом жесте, в каждом взгляде. Они подкалывали друг друга, спорили, но в любой момент были готовы вскочить и ринуться в драку за любого из своей пятерки. Они были кланом. Племенем. И бочка с огнем была их костром, вокруг которого они делились не только вином, но и своей молодостью, своей злостью, своей верой в то, что весь мир лежит у их ног, и нужно лишь нагнуться, чтобы его поднять.

Вик наблюдал за ними, и на его обычно угрюмом лице проскользнула тень улыбки. Он был их лидером, их стержнем. Его угрюмость в те годы была скорее маской, за которой скрывалась глубокая, почти болезненная привязанность к этим ребятам. Они были его семьей, той, которую он выбрал сам, в противовес той, что от него отвернулась или которую он сам бросил. Он смотрел, как огонь играет в их глазах азартных у Серого, пытливых у Лиса, испуганно-верных у Костлявого, воровато-хитрых у Малого. В этот момент, в этот вечер, они были не просто шпаной. Они были братством. И закат, горевший над промзоной, был их знаменем.

Бутылка сделала еще один круг, огонь в бочке начал потихоньку угасать, оставляя после себя горстку тлеющих углей и столб серого, едкого дыма, тянувшегося к багровеющему небу. Первый хмельной угар от хорошего настроения начал рассеиваться, и на смену беззаботному веселью пришли более серьезные, наболевшие мысли. Будущее, как этот осенний вечер, надвигалось на них, холодное и неопределенное.

Именно Лис, самый начитанный и проницательный из них, нарушил затянувшееся молчание. Он захлопнул свой блокнот и отложил его в сторону. Стекляшки его очков отразили последние всполохи заката.

— Вот так и будем сидеть до седых волос? Греть жопы у ржавой бочки? — Его голос прозвучал негромко, но резко, как удар хлыста.

Серый хмыкнул, недовольно покрутил мощными плечами.

— А что не так? Свои мы тут. Нас боятся. Уважают.

— Уважают? — Лис язвительно усмехнулся. —Тебя, Серый, не уважают. Тебя боятся. А бояться и уважать это, братан, две большие разницы. Боятся до поры до времени. Пока не придет кто-то посильнее, поголоднее. Или пока мусора не возьмутся за дело всерьез. Крысятничать не дело жизни. Это прожигание. Мы как эти доски в бочке горим быстро, ярко, и от нас остается одна горстка пепла.

Его слова повисли в холодном воздухе. Даже Костлявый перестал ерзать и внимательно смотрел на Лиса. Малой насторожился, как суслик, почуявший опасность.

— А что предлагаешь, гений? — спросил Вик. Его голос был спокоен, но в нем слышалась заинтересованность. Он и сам не раз думал о том, о чем сейчас говорил Лис.

Лис обвел всех взглядом, чувствуя, что он задел за живое.

— Предлагаю думать. Предлагаю бизнес. Настоящий, а не этот детский сад с отжимом курток и «закурить». Он выдержал паузу, давая словам улечься. — Слушайте. У всех в городе есть машины, у кого-то «Жигули», у кого-то «Москвич». Все они ломаются. Все им нужен ремонт. А нормального сервиса днем с огнем. Что, если нам открыть свой? Свой автосервис.

Серый фыркнул и хотел что-то сказать, но Лис его остановил жестом.

— Деньги? — продолжил он. — Сначала копим. Все, что сейчас пропиваем и проигрываем, в общак. Потом ищем гараж, не такой, как эти» — он мотнул головой в сторону гаражного кооператива, видневшегося вдалеке. — А нормальный. Покупаем инструмент. Я могу разобраться с документами, со схемами. Серый сильные руки, ему двигатели ворочать. Костлявый он юркий, с клиентами общаться. Малой мелочевку, запчасти, все такое. А Вик… — Лис посмотрел на своего лидера. — Вик главный. Мозг и воля.

Серый и Костлявый переглянулись. В их глазах, привыкших к сиюминутным выгодам и простым решениям, мелькнул проблеск интереса, смешанного с недоверием. Идея казалась фантастической, нереальной. Но в то же время… Свой бизнес. Свое дело. Не быть бандой, а быть хозяевами. Это звучало заманчиво.

— Ага, а мы будем в белых халатах ходить? — съехидничал Серый, но уже без прежней злобы.

— Лучше в промасленных комбинезонах, но зато с деньгами в кармане, — парировал Лис.

Малой поддержал идею первым, его быстрые глаза сразу оценили потенциальную выгоду.

— А почему бы и нет? Чего мы, хуже других? Своя контора… Это ж круто! Мы бы стали королями не пустыря, а всего района!

Все взгляды снова устремились на Вика. Он был тем, чье слово всегда было решающим. Он сидел, слегка наклонившись вперед, его локти лежали на коленях, пальцы были сплетены. Он смотрел не на Лиса, а на тлеющие угли в бочке, словно вычитывая ответ в их причудливых узорах.

— Надо думать, — наконец произнес он. Его голос был тихим, но весомым. — Бизнес это не гопстоп. Не пришел, отжал и ушел. Это ответственность. Перед клиентами. Перед ментами. Перед друг другом. Это каждый день. Это как тюрьма, только добровольная. — Он поднял взгляд и обвел им своих друзей. — Ты готов, Серый, не драку затевать, а гайки весь день крутить? Ты, Костлявый, улыбаться какому-нибудь хаму, потому что он платит? А ты, Малой, не стащить лишнюю копейку, а вложить ее в дело?

Его вопросы повисли в воздухе, холодные и неудобные, как осенний ветер. Он не отвергал идею. Он проверял их. Проверял их готовность измениться, повзрослеть, взвалить на себя груз, который был куда тяжелее, чем палка или заточка в кармане. Он видел проблеск интереса в их глазах, но видел и страх, и лень, и привычку жить одним днем. Его собственный разум говорил ему, что Лис прав. Но его инстинкт, его внутренний сторож, уже тогда чуял опасность не в самой идее, а в том, какой путь они выберут, чтобы к ней прийти. Легкий путь кривой дорожки всегда манил сильнее, чем тернистая тропа честного труда.

Сумерки сгущались, превращаясь в ранние осенние сумерки, когда свет уступает место теням, а границы между предметами становятся зыбкими и неясными. Пустырь погружался во мрак, и только тлеющая бочка отбрасывала тревожные, пляшущие блики на лица пятерки. Разговор о будущем затих, оставив после себя неразрешенное напряжение, смесь надежды и скепсиса.

Именно в этот момент по краю пустыря, стараясь обойти их владения по дальней тропинке, промелькнула одинокая фигура. Парень, лет на пять-шесть старше их, одетый не по-уличному, а в дорогую, по тем временам почти немыслимую, кожаную куртку импортного кроя. Он шел быстро, нервно, чувствуя себя не в своей тарелке, и явно пытался сократить путь через их территорию, не привлекая внимания.

Его появление было как вспышка сигнальной ракеты. Все пятеро разом подняли головы. Чужак. И не просто чужак, а представитель другого мира мира денег, благополучия и, как им казалось, наглой уверенности в своей неприкосновенности.

Серый и Костлявый переглянулись. В их взгляде мелькнуло одно и то же азарт охотников, почуявших дичь. Это был вызов. Возможность подтвердить свою власть, свою значимость. Не сказав ни слова, они синхронно поднялись с своих мест. Их движения были отработаны до автоматизма.

Они не побежали, не закричали. Они просто неспешно, с показной небрежностью, пересекли пустырь и встали на пути у парня, перекрыв ему дорогу. Они стояли молча, просто смотря на него, и этого было достаточно.

Парень замер. Он попытался было сделать вид, что не замечает их, и обойти, но Серый слегка сместился, снова преградив путь. В воздухе запахло опасностью. Тишина стала громкой, давящей.

— Огоньку не найдется? — произнес Серый. Его голос был спокоен, почти вежлив, но в нем сквозила стальная нотка, не допускавшая отказа. Эта фраза была не просьбой, а ритуальным зачином, проверкой на прочность, универсальным паролем в их мире.

— Дорогу подсветить! — Ехидно добавил Костлявый — А то споткнуться можно, вон курточку импортную порвать.

Парень понял все без слов. Он был не из их круга, но язык силы универсален. Он видел их глаза холодные, оценивающие. Видел их позы расслабленные, но готовые к взрыву. Он видел остальную троицу, сидящую у бочки и наблюдающую за происходящим с мрачным интересом. Мгновение он колебался, внутренний конфликт читался на его лице гордость против страха, желание дать отпор против инстинкта самосохранения.

Инстинкт победил. Молча, не глядя им в глаза, он сунул руку в карман куртки и достал несколько сложенных пополам купюр. Трясущимися руками стал их отсчитывать, но Серый протянул руку и забрал сразу все. Купюры исчезли в его кармане.

Парень смотрел на обидчиков жалко по щенячьи.

— Ну че, не видишь как посветлело резко, — бросил Костлявый, с плохо скрываемой насмешкой. — Беги давай пока тучки снова не нахмурились.

Парень сделал быстрый нервный кивок, и почти побежал, не оглядываясь, скрываясь в сгущающихся сумерках. Его плечи были ссутулены, он старался стать меньше, незаметнее. Он уносил с собой не только испуг, но и унижение.

Серый и Костлявый вернулись к костру победителями. Серый с торжествующим видом достал купюры, потряс ими.

— Вот, гляньте, братва, контрибуция! — он раздал каждому по купюре. Осталось еще две. Их он протянул Вику со словами — На общак!

Они загоготали, чувствуя прилив бравады. Они вновь подтвердили свою власть. Мир был прост и понятен: есть сильные они, и есть слабые все остальные. Они заставили уважать себя. Они были хозяевами.

Вик наблюдал за всей сценой с каменным лицом. Он не одобрял, но и не останавливал. Это был их мир, их правила выживания. Таков был закон пустыря: либо ты отнимаешь, либо отнимают у тебя. Он понимал, что эта демонстрация силы лишь иллюзия власти, мимолетная победа, которая ничего не меняет в общей картине их жизни. Но он также понимал, что для Серого, Костлявого и других это был способ самоутверждения, наркотик, без которого они уже не могли. Он видел, как легко, почти машинально, они перешли к отжиму, как будто это единственно возможная модель поведения.

Он сидел и молчал, чувствуя растущую пропасть между собой и своими друзьями. Они радовались пачке сигарет, а он думал о гараже, о бизнесе, о том, чтобы что-то построить, а не отнять. Но сейчас, в этот вечер, он был с ними. Он был частью братства. И его молчание было знаком согласия с их дикими, уличными законами. Это был их мир, и он был его неотъемлемой частью, нравилось ему это или нет. А вдалеке, за заводскими трубами, уже зажигались огни города, который жил по своим, куда более жестоким и сложным правилам, до которых им всем еще только предстояло дорасти. Или сгореть, пытаясь это сделать.