Стояли звери около двери

Стояли звери около двери

Стояли звери около двери,

В них стреляли, они умирали.

А. и Б. Стругацкие, Жук в муравейнике

Если бы я смотрел на него, то я наблюдал бы за тем, как он становится неподвижным, и я почувствовал бы плач внутри себя, потому что никогда больше мне не придётся смотреть на его красивую фигуру, идущую по земле. Вместо этого я видел его смерть, и там не было печали и не было никакого чувства. Его смерть была равнозначна всему остальному.

Карлос Кастанеда, Отдельная реальность

Моё детство прошло в маленьком дворе между тремя маленькими двухэтажными домами и трёхэтажкой, которая нам, маленьким, — двору, домам и мне, казалась огромной. Посредине двора была детская площадка с каруселью, песочницей и ещё парой детских ништяков.

Двор располагался на пригорке над местом, которое считалось поселковым парком и граничило с совхозным полем, за которым открывалась прямая дорога к горам. Парк был примечателен несколькими огромными раскидистыми тополями до неба, развалинами старой танцплощадки, бескрайней непересыхающей лужей и огибавшими его с двух сторон чахлыми ручьями в статусе речек. Но когда в горах шли сильные дожди, то наводнения бывали настоящие — по грязному потоку шириной метров в сто плыли ульи, меховые тушки с затопленной кроликофермы и другие интересные мужским малькам вещи.

Однажды я нашёл в этом парке консервную банку, которая пищала. Я отогнул крышку и увидел голых розовых птенцов с огромными глазами, затянутыми синюшными веками, и уродливыми жёлтыми клювами. Конечно, я сразу отнёс их домой, устроил гнездо в какой-то коробке, пытался кормить и поить, но они не ели, а только пищали. Вечером пришёл с работы отец и сказал, что птенцы умрут, я не поверил ему и не сомневался, что выхожу их. На следующий день птенцы умерли. Мы с отцом похоронили их в той же банке, которую он предусмотрительно оставил.

Я помню, как безутешно плакал. Я не понимал, как могут умереть те, о ком заботятся.

Сразу за нашим домом находилась котельная, человечий отстойник, где кочегарами работали алкаши, добивавшие печень у тёплых котлов. Там странно пахло угольным шлаком, было грязно, интересно и страшновато, и мы, дворовые пацаны, иногда по-тихому туда заглядывали. До одного случая ясным летним утром.

В тот раз по-тихому не получилось — когда мы просочились внутрь котельной сквозь приоткрытые большие железные ворота, через которые кочегары выкатывали тачки с раскалённым шлаком, из бытовки вышел грязнущий кочегар и мы замерли. Один из наших держал на руках совсем маленького котёнка. Дядька обозрел нас, молча взял котёнка за шкирку заскорузлой лапой, подошёл к котлу, открыл чугунную дверцу и, немного задержавшись, швырнул котёнка в ад.

Я помню — котёнок висел свернувшись так, что остались одни глаза, которые не мигая смотрели прямо в воющий огонь.

Во дворе жил старый кургузый пёс по кличке Валет, — тихий, спокойный, его кормили всем двором, а детвора считала его ровней себе и другом. Он тоже считал нас ровней себе и дружил с нами.

Стояло свежее летнее утро, на площадке было много детей, хотя обычно мы уходили бродить по округе довольно далеко. Валет дремал в теньке рядом со скамейкой.

Вдруг во дворе появился здоровенный дядька с настоящим ружьём — переломленной двустволкой через плечо. Явление было необычное и мы дружно притихли. Углядев Валета, дядька спокойно подошёл к нему, зарядил ружьё, и выстрелил в упор в голову спящего пса.

Я помню пробитую выстрелом собачью голову с мозгами наружу и мелко дрожащий обрубок хвоста. Потом во двор въехала мусорка, Валета закинули в бункер к другим мёртвым собакам и люди пошли дальше делать свою работу.

Как-то раз в наш двор забрела настоящая лошадь с огромным раздутым животом и легла в тени невысоких акаций, что росли у детской площадки. Вслед за ней прибежала тётка, которая стала кричать на лошадь и нещадно хлестать её какой-то подобранной тут же проволокой. Было жарко и мы не понимали, почему шумная тётка мешает лошади отдыхать в тени. Потом лошадь умерла. Вскоре во двор, тарахтя и дымя, въехал колхозный трактор, лошадь привязали к нему за задние ноги тросом, и трактор потащил её пыля по горячему асфальту.

Я помню, что ничего не успел почувствовать, так быстро и странно всё случилось.

Тогда я думал, что меня пугала смерть этих животных, но, на самом деле, меня ужасало то, как непочтительно люди относились к смерти. Они обращались с ней панибратски, как приговорённый с палачом, перед которым бесполезно заискивать, а бескорыстного уважения они просто не знали. Они так сильно и долго боялись того, чего не понимали, что перестали чувствовать страх, а с ним утратили все чувства вообще. И когда я вдруг увидел, что живу прямо среди обыденных, унылых кошмаров, которые рождал их обморочно спящий разум, дверь в детство закрылась.