Страх Ирода

Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался, и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже…

Матф. Гл. 2, стих 16.

Марк и Симон

1

Август в Еврафе[1] в 12 году до Рождества Христова выдался жарким и пыльным, еще более жарким и пыльным, чем июль. Горожане лежали под навесами, закрыв головы кефи, мокрыми от колодезной воды, и даже ходили слухи, что осел старого медника Иоакима взбесился и искусал вдову Рахиль, после чего и издох. Злые же языки говорили, что виновато не бешенство, а ядовитая плоть вдовы. Впрочем, сказать это вдове в лицо никто б не осмелился, все знали, чьей грозной рукою борода покойного Иеровоама истончилась до жидкой косицы.

Двое кудрявых мальчишек в одеждах, вид которых трудно даже и описать, сидели в тени старой оливы. Одежды их походили на рубища до колен, подпоясанные веревочками – синей у старшего брата, белой у младшего. Впрочем, не многим лучше была одежда прочих их сверстников из небогатых кварталов. Старшему, Марку, крепкому и смуглому, было лет пятнадцать, младший, Симон, с лицом нежным и большеглазым, как у девчонки, казался лет восьми.

Оба занимались делом.

Марк вырезал старым ножиком из деревяшки обоюдоострый меч, короткий, потому что деревяшки длиннее стащить не удалось. Симон ныл – упоенно и безнадежно.

- Ну пойде-е-ом искупне-амся-а… - передать его интонацию в точности было бы делом столь же невероятным, как описать словами Эдемский сад.

Марк равнодушно хмурился, кромсая тугую древесину, но в конце концов не выдержал пытки и привычным жестом дал брату затрещину. Нытье не менее привычно перетекло в поскуливание. Вообще-то Симон нечасто рисковал донимать брата, но сейчас ему хотелось пить, и болела заноза в ноге, а Марк упорно его не слушал.

Деревяшка треснула с хрупким звуком. Марк, как взрослый, помянул диббука, и сунул ножик за пояс.

Симон воспрял:

- Пойдем на реку, а? В грот заберемся, там кривой Мойша змею, говорит, видал? Или устроим, как вчера, бой с Голиафом?

- Из тебя царь Давид, как из меня вдова Рахиль! Да и Голиаф развалился. (Великана они три дня лепили из глины и соломы, последним броском из пращи Марк вчера отбил-таки истукану лопоухую голову, увенчанную шлемом из выброшенной корзины) – Марк сплюнул на пыльный серый камень, где вчера они видели серо-зеленую ящерку. Солнце основательно приласкало его плечи и босые ноги. Младший брат выглядел белее и хрупче, мать звала его в детстве «мой ягненок».

Конечно, брат бывает таким гнусавым занудой, размышлял Марк, но без него день бы тянулся совсем бесконечно. Отец опять поехал с дядей в Иерусалим на рынок, повез выделанную кожу, и мальчиков поручили тете, незлобивой, но бестолковой. Она бы не отпустила их на реку, если б узнала.

Марк немного помнил маму, красивое лицо, исхудавшее от болезни. Под карими любящими глазами лежат синие тени. Отец строго грозил пальцем: «Не орите, мама устала. Мама нездорова!»

Это Симон почти ее не помнит. Но и он иногда сидит перед сном на постели, уставясь в одну точку, и мерно качает головой – а потом всхлипывает по ночам.

Сейчас он подпрыгивал на одной ноге и болтал:

- Нет, ну а если у нас помазали царя Давида, то ведь может выберут и нового царя, ну, если что случится…

- Заткнись, трепло! – Марк хотел дотянуться до макушки брата, но тот увернулся. – У нас уже есть царь. Хорошо, он твоей болтовни не слышит. Или ты в подземную тюрьму захотел?

- Я еще маленький!

- Ага, они прямо спросят.

Симон притих. Потом робко сказал:

- Может, потом сходим, посмотрим на осликов на базаре? Я бы завел бы себе. Черненького. Знаешь, сколько он увезти может? И не ест почти!

Марк сорвал сухую хворостинку и помахал ей в горячем воздухе:

- Кто-то тут у нас щекотки боялся? А? Такой неженка-девчонка!

Симон взвизгнул и отскочил от греха подальше.

Быстрый поток с гор разливался там, куда они вышли. Неглубокая холодная заводь с маленькими камешками на дне, их можно было хорошо разглядеть под волнением прозрачной водяной толщи. Река заметно обмелела, но сдаваться солнцу не собиралась. Тут хорошо было вечером ловить водяных жуков с синеватыми спинками, или длинноногих водомерок. А на берегу иногда грелись прозрачные желтые скорпионы: гляди в оба, куда ставишь ногу!

Они искупались голышом, потом ныряли, трогая пальцами дно – все было хорошо, будто бы они никогда и не ссорились. Симон с обожанием глядел, как долго умеет задерживать дыхание брат. Когда Марк выходил из воды, большой палец его ноги что-то царапнуло. Оказалось, он нашел ржавый, но еще годный наконечник стрелы – может, во времена прихода римлян туда канувший.

От такой удачи братья запрыгали по берегу в диком танце. Симон взял круглый камешек, закрутил в свой поясок и изобразил Давида с пращой. Пращник из него вышел неумелый. Камень с гудением вылетел наискось и канул куда-то в кусты на берегу. И тут же оттуда раздался крик.

Марк первым проломился сквозь ветки, следом с испуганными глазами пробирался Симон.

Кричала девчонка – в серой груботканой одежде, с горлатым глиняным кувшином для воды. Она держалась за предплечье и сдерживалась, чтобы не заплакать.

- Ты кто и почему подглядываешь? – грозный Марк испугал девочку, темные глаза ее живо обегали братьев.

- Я не подглядываю, - еле слышно сказала она, -меня за водой послали.

- Очень больно? – высунул мордочку Симон, и пояснил, шмыгая носом – я же не хотел!..

- Да уже все, - она сморщила худое личико, потирая локоть. – Просто не ожидала.

- Я Марк, а этот маленький убивец – брат мой Симон, - Марк с легким уважением глядел на пришелицу, он терпеть не мог слезливых, а эта ничего, улыбается, хотя камень приложил крепко – даже губу прокусила.

- Я Тавифа. Я тут недалеко живу. Мой папа портной Ессей.

- Ну ты и правда тр… - Марк отчего-то сдержал обидное слово, споткнулся на полуфразе: робкая, как дикая коза![2] Постой, медник Иоаким твой дядя?

- Ага – она подняла кувшин на плечо, изогнувшись.

- Давай, помогу! – более мягкосердечный Симон подставил руку.

- Так правда, будто Иоакимов осел сдох оттого, что попробовал на зуб вдову Рахиль?

Девочка так зашлась смехом, что чуть не уронила кувшин:

- Чепуха это все! Это тебе сама Рахиль сказала? Она жуть какая сплетница.

Теперь улыбались все трое.

Они еще поболтали о разных разностях: про недавнюю свадьбу дочери виноторговца, рябой Юдифи, где подавали целого зажаренного теленка, про то, как заговоренным оливковым маслом лечить укус скорпиона, про злых духов в заброшенной водяной мельнице, про дивного пятнистого зверя камелеопарда,[3] подаренного, говорят, царю Ироду в том году для дворцового зверинца…

Даже не заметили, как прошло два часа, и Тавифа, спохватившись, поспешила домой, ловко удерживая глиняный сосуд и изогнув тоненькую талию.

Так тот день и запомнился Симону. Тяжесть влажного округлого кувшина на плече, солнце, насквозь просвечивающее кусты, журчание потока позади. И быстрый взгляд Тавифы, почему-то печальный, даже когда она смеялась, блестя ровным белыми зубками.

2

Мама болела долго. И под конец (это слово с тех пор Марк не любил), под конец со слезами все сокрушалась, как дети будут одни, без нее, и просила прощения у мужа. А отец только гладил ее густые волосы и ничего не отвечал – огонь в каменном очаге потрескивал, хворост превращался в красивые, переливающиеся серебром и червонным золотом угли.

Марк чутко ждал, не захнычет ли брат – ему часто снилось страшное, но что – он не говорил. А если Симон плакал, то старший вставал его утешать – пока не услышали родители, о чем-то тихо беседующие за стеной. Иногда слышались тихие всхлипы, мама плакала, а отец умолкал. Он незнал, какими словами успокаивать мать своих детей, когда близость смерти ощущается так ясно. Не зря люди умирают по ночам – одинокая душа предоставлена тогда сама себе и легко забывает о здешнем мире.

Последний мамин вечер Марк запомнил навсегда, хотя самого его не было рядом, когда она отошла. А случилось все так.

Вечером необычно прохладного дня месяца нисана Ревекка попросила мужа привести к ней левита – Исаак попросил старшего сына сходить за почтенным Мордекаем – сам он остался при жене, видно, уже предчувствуя что-то. Марк затянул поясок потуже и побежал к центру города, к добротному двухэтажному дому с плоской крышей.

Мальчик сразу понял – у священника твориться что-то необычное, двор был полон народу, кто-то громко плакал, кто-то переговаривался с соседом злым, напряженным голосом.

У входа в дом в сопровождении нескольких хорошо одетых мужчин стоял сам левит Мордекай – седобородый, в богатых, отороченных золотом одеждах цвета перезрелой сливы. Перед ним, в окружении недобро глядящих людей, стояла молоденькая бледная женщина, даже сквозь хитон было видно, как она худа, а щеку украшал багровый кровоподтек.

Марк, маленький и щуплый, все же с трудом пробрался вперед и сумел изловчиться – дернул левита за шитый широкий рукав:

- Почтенный Мордекай! Добродетельный Мордекай! Моя мама болеет, она просит священника! Ей очень пло…

Тут его жестко и больно схватили за плечи – рыжебородый левит оттолкнул мальчишку прочь, прошипев:

- Пошел вон, нечестивец! До тебя сейчас!

Мордекай не обратил внимания на краткий инцидент. Он огладил ухоженное серебро бороды, пахнущей благовонным розовым маслом, ткнул сухощавым смуглым пальцем в женщину, похожую на девочку и сказал:

- Согласно свидетельству ее мужа (толпа перевела взгляд на толстого редкобородого торговца в бордовом шелковом таллифе, нежно поглаживающего левой рукой пальцы правой, больно ушибленной о лицо жены), она виновна в прелюбодеянии и осквернении супружеского ложа!

По закону всевышнего Бога, закону Израиля, я приговариваю ее к побитию камнями!..

Полуженщина-полудевочка упала на колени, ломая тонкие руки, но ее подхватили под локти, поволокли прочь со двора, кто-то хрипло провозглашал:

- Так тебе, подлая тварь, так! Смотри, смотри на нее, Сарра!

И одинокий женский голос:

- Она такая молоденькая еще!.. неужели не жалко?!

Марка вынесло вместе с толпой. Хотя он ничего не понял из произошедшего, но чувствовал: что-то очень недоброе исходило от окружающих взрослых, они, нормальные с виду, вдруг стали дикими и грубыми.

Там впереди, на пыльной улице, что-то происходило.

Послышался женский вскрик, потом толпа хищно взревела, радостно, освобожденно. Еще крик – пресекся. Марк, прижатый к чьей-то спине, услышал глухие шлепки, будто мама выбивала пыль из старого ковра. Кто-то закричал:

- Она еще шевелится! Пустите, пропустите, я размозжу ей голову! Вот так!

Марк отпихивал чужие потные, тяжелые тела локтями, получил подзатыльник, так что зазвенело в ушах, но вырвался и побежал домой.

Там в дверях его встретила сердобольная Сарра, соседка, пришедшая помочь с похоронами. Обмыть тело и завернуть в белую материю, чтобы в тот же день отнести на кладбище, как велит закон.

3

Только свои дети растут медленно. Оглянувшись назад, ни Марк, ни Симон не вспомнили бы в точности, чем же они заполнили те годы. От прошлого осталось только ощущение солнца и тепла от камней древней Еврафы.

Марк, вопреки воле дяди, отправлялся в Ершалаим, поступать на воинскую службу. Три раны оставлял в его душе отъезд, три мертвых дерева посреди садов радужных надежд. Могилы отца и матери, Симон и Тавифа.

Они не так уж часто встречались – Тавифа, старшая из детей в семье, вечно была занята со своими маленькими сестренками, носила воду, собирала хворост – « пусть приучается к труду, мы не левиты, чтоб покупать хворост вязанками», только иногда она могла побыть с друзьями. Посмотреть на их игры, а потом увенчать победителя венком или, что случалось еще чаще, промыть и перевязать ссадины побежденного.

Марк и сам не мог бы сказать, когда она стала для него столь важной частью жизни, что даже во сне иногда одно воспоминание о ней прогоняло кошмары. Иногда он нарочно поддразнивал девочку – и в глубине души раздражался, видя, как бросается на ее защиту Симон.

Тавифа не выделяла ни одного из них. А теперь, когда Марк уезжал, может быть, в поисках смерти, она обняла его как сестра – и он ушел, чтобы присоединиться к каравану Ершалаимских купцов, проходивших через Еврафу. Ушел, не оглянувшись.

Ибо негоже женщине видеть слезы на глазах мужчины.

На холме он немного отстал он неспешных верблюдов, чтобы еще посмотреть на город. Почти белые остророгие башни Иродиона на востоке – дворца нынешнего царя Ирода Великого, россыпь серо-желтых домов внизу, косые лучи цвета меда: от солнца, готового упасть за горизонт, и не в силах Марка было замедлить его ход, сколько не вздымай руки. Где-то хрипло кричал осел – может, потомок того медникова осла, с реки холодный вечерний воздух надул обрывок песни – ну конечно, про девушку, страдающую от неразделенной любви.

Марк повернулся, плотнее запахнул коричневый шерстяной плащ – теплый домотканый привет тетушки, и пошел прочь от города, который ему суждено было увидеть снова только через семь лет.

* * *

Ершалаим ошеломил Марка – когда караван вступил в пределы города. Толпа, выклики торговцев и вопли разносчиков воды, восхваляющих свежесть и чистоту своего хрустального ледяного товара.

Ему указали путь – он шел, озираясь, путаясь в подоле плаща, поддерживая на плече мешок с вещами (приходилось зорко следить, чтобы не подкрались любители даровщины). К счастью, странник, похожий на нищего дервиша скорее, чем на будущего солдата, не интересовал избалованных воров богатого города.

В казармах, выстроенных по римскому образцу, прямоугольниками, его принял десятник – звероватый, плохо выбритый малый в короткой бордовой тунике, лицом не похожий на иудея. Похлопал молодого человека по плечам, задал несколько вопросов, похмыкал и сказал:

- Как тебя, Марк? Тебе повезло. У Ирода сейчас не хватает всадников в Золотой когорте. Ты вполне подходишь. Питание – как у всех, у нас даже сотник ест из общего котла. Мясо иногда… хм, с душком, но никто еще не помер. Платить будут тридцать тетрадрахм в месяц – для новичка, знаешь, изрядно. Оружие и доспех дадим. Жить здесь, в третьей справа от ворот казарме. Конюшни налево от ворот, отхожее место сам найдешь. По запаху.

Понял, царев солдат?

- Слушаю! – Марк вытянулся.

- И еще – нам хлипких не надо. Приказ – святое дело, сдохни, но исполни. Усек?

- Само собой.

И Марк отправился в казарму, почесывая синяки, оставленные ласковой лапой командира на плечах.

Тяготы службы закалили его. Плечи и руки покрылись буграми мускулов, кожа загорела до коричневого блеска, словно был он урожденным эфиопом, ноги обрели стальную цепкость – их учили ездить без седла. С лошадью Марк научился управляться так, что и римлянин-сотник одобрительно крякал на учениях.

Полгода – и он уже не мыслил другой жизни, кроме казарменной. Караулы, учения, уход за лошадьми и оружием – армия Ирода следовала римскому образцу. Иногда – попойка с друзьями и недолгие связи с доступными женщинами.

В первый поход их когорту - элитную, как сказали бы позднее, отправили через год. На границах взбунтовались пустынные племена. Сотник вел своих всадников за собою, останавливаясь на насколько часов ночью. Они даже не раскидывали шатров.

В пустыне днем много солнца и песка. И это все, что там есть. Солдаты Ирода завязали подбородки кусками материи и стали похожи на больных – прокаженных, быть может. Точки на дрожащем горизонте первым увидел Юлий – сотнику перевалило за пятьдесят, но желтоватые орлиные глаза смотрели так же далеко. Нагрудник на нем был украшен львиной маской, на бронзовом шлеме с нащечниками колыхался темно-алый плюмаж.

- К бою! – крикнул он, - это кочевники! Сомнем их!

Золотая когорта опустила копья – полированные замшей наконечники сверкнули. Конь Марка стоял в первой шеренге. Вместо точек впереди теперь маячили всадники в длинных одеждах, кажется, там блестел металл.

- В атаку! Рысью, не раскидистой, коней зря не утомлять!

Золотая когорта, атакующая с копьями в конном строю – страшное зрелище. Но смуглые язычники тоже выросли не на дворцовых подушках. Сверля уши визгом, они выхватили изогнутые мечи. Разноцветные широкие одежды развевались на худых телах.

Марк плохо помнил последующее. Да и не стремился вспоминать. Один тощий и высокий кочевник в развевающемся тюрбане с копьем – Марк отбил его удар древком и, пользуясь разгоном своего гнедого, ударил сам. Кони кричали и падали – пыль и песок заволокли побоище, и к лучшему, что он почти ничего не увидал.

Марк сидел у копыт своего коня и вытирал наконечник копья – меч, протертый, лежал рядом, накаляясь в песке. Сдирать присохшую кровь сухой тряпкой было трудно. Он поплевал бы на листообразный наконечник. Но во рту не стало слюны. Совсем. Марк пробовал работать песком, но земной прах бессильно развеивался из горсти – слишком пересохшая кровь почти не поддавалась природному абразиву.

Молодого всадника уже отпустила мелкая дрожь. Теперь он хотел только одного - пить. Но воду истратили, пришлось поить коней. Кони, в отличие от солдат, обойтись без воды не в состоянии.

Громадный русобородый фракиец, проходя рядом, хлопнул Марка по плечу:

- А ты неплох. Я видел твою львиную гриву в первых рядах, когда эти бесы выхватили мечи. Ты начал хорошо, Львиная Грива, продолжай так же!

Солнце касалось горизонта своим краем. Пахло потом и кровью.

4

Дядюшка после смерти отца изменился к худшему. В действительности, он и раньше не отличался ласковым нравом, но теперь совсем ссохся. Постоянно ругал окружающих, блестя слезящимися глазками – племяннику, последнему из оставшихся, и, вдобавок, единственному наследнику (Марка дядя отлучил за непослушание), приходилось не лучше прочих, даже хуже.

Работа приказчика в кожевенной лавке малополезна для романтических юношей. Симон, вдобавок, не получал жалованья – дядя полагал карманные деньги неподходящими спутниками в развлечениях племянника. «Пускай сначала хоть сикль на десять наживать научаться», говорил он, «как спустить их учить не надо!»

Вечерами, когда закрывались лавки и продавцы воды уходили с улиц, утирая пот концами белых головных повязок, Симон выходил от дядюшки – словно бросался в холодныйпоток, выйдя из пекла пустыни. По городу бродили парочки и темные личности, стерегли заезжих купцов – Симона тут знали с детства, и никто не мог бы подумать, будто в его широком поясе спрятана хоть пара бронзовых монет.

Так получалось, само собой, что ноги приносили юношу (о, эти странные члены человека, иногда живущие своей жизнью) к саду у дома Тавифы.

Он знал, она смотрит сейчас из оконного проема в сад, положив округлый подбородок на кулачок руки – ее привычки Симон изучил хорошо. Но вот о чем, о ком она думает? Марк стоял рядом с ним, прозрачный, но такой живой. Сильный, храбрый, благородный брат. Брат, которым Симон гордился. Который был образцом мужчины и воина. И которого он ни разу не проклял даже мысленно.

Поэтому при встречах Симон не говорил с девушкой о любви.

Наверное, Тавифу удивляло это. Впрочем, от природы она была проницательна, и по вздохам и обрывкам задушенных признаний вполне уверилась в чувствах молодого человека. А, заговорив о Марке, по немного ненатуральному энтузиазму младшего брата она поняла почти все.

Поняла и простила Симона.

И неизвестно, сколько еще они проходили бы рядом, не решаясь заговорить о том, что смущало и радовало обоих, но помогло происшествие, из тех, какие несведущие, легкомысленные люди почитают случайностью, не желая видеть за перипетиями жизни нечто иное, видимое с высоты минувших лет.

Каждый вечер Тавифа все так же, как когда-то, в детстве, ходила за водой. Тот первый глиняный кувшин, тяжесть которого так памятна была Симону, давно превратился в осколки и почил в помойной яме, но обычай остался прежним.

И часто, если удавалось прийти вовремя, и поучения желчного плешивого дядюшки, и его седая трясущаяся борода оставались позади, кувшин вместо нее нес Симон – легко перебрасывая холодную выпуклую глину с плеча на плечо.

В тот вечер его задержал назойливый покупатель – он все подносил к лицу кусок отличной кожи и клялся Моисеем, будто кожа гнилая, пока Симон не ответил, что пускай тогда почтенный снимет кожу с кого угодно, хоть с пяток самого Моисея, но цену он больше не сбавит. Тогда тот нехотя расплатился – тихонько желая юноше отправиться после кончины туда, куда уже попали нечестивые поклонники Ваала.

Заперев лавку, Симон почти полетел к реке – по оранжевому краешку солнца над башнями Иродиона выходило, что девушка уже отправилась за водой.

Темнота наступала на Еврафу. Перестали соревноваться в силе глоток продавцы и ишаки на базаре. Добрые, благочестивые люди крепко заперли двери своих домов, чтобы ни один попрошайка не побеспокоил их, сотворили молитву и сели за кошерную еду. У самого Симона ужин обычно состоял из пары черствых опресноков, оставленных сердобольной тетушкой, хорошо если с мисочкой простокваши. Но сейчас он не чувствовал голода.

Вот заросли кустарника, такого колючего, что в детстве самой страшной угрозой Симону были слова Марка: «А не толкнуть ли маленького паршивца в колючий куст?» Опять Марк…Поток поплескивал где-то впереди, в темноте. Зачерпнуть из него воды, стоя на скользких прибрежных валунах, может быть опасно…

Где-то прокричал чибис. И ему ответил тонкий женский вскрик.

Симон кинулся туда, подвернул ногу, скатился с откоса, разрывая накидку о тернии. Впереди, на светлых камнях, скорчилась человеческая фигура. Он подбежал к девушке, наступив на что-то хрустнувшее – осколки разбитого кувшина.

- Тавифа! Серна моя! Что ты? Тебе больно? Я боялся, ты упала в воду!

- Обошлось. Хорошо, что ты пришел. – Тихо ответила она. Попыталась подняться и со стоном опустилась: Нога!

- Зашибла ногу? – Симон коснулся ее плеча. Из-под покрывала глаза Тавифы блестели черными омутами. – Ты только не шевелись. Дай, посмотрю.

- Не надо! - поспешно отозвалась она, и ее стыдливость заставила юношу смутиться за мысли, которых у него и не было. – Не надо. Просто сильный ушиб. Прямо косточкой ударилась, как в детстве бывало. Я неуклюжая.

Симон нахмурился и сказал:

- Ну какая ты неосторожная. Вольно же тебе ходить сюда по темноте. Придется тебя отнести домой. И не возражай!

И решительно поднял ее на руки. Совсем не тяжело, но ступал он так, будто нес драгоценную чашу, до краев полную воды.

Тавифа склонила личико к его плечу и чуть слышно сказала:

- А ты помнишь, ведь ты угостил меня камнем на этом месте. Маленький Давид…

Симон улыбнулся, радуясь, что его горячих щек не видно в темноте.

Он пронес девушку до самого дома, и передал испуганной матери – старушка то охала и проклинала нечистых духов, сглазивших ее девочку, то принималась благодарить Симона и говорить, как же он вырос и возмужал.

Он едва смог осадить ее обещанием заглянуть завтра и привести лекаря, если больной не станет лучше – такая возможность уколола его в сердце холодной иглой страха. Но ночь была так тепла, и за обвалившейся оградой старого дома медника любовным призывом переливался голос неведомой птицы. Разве в такую ночь могло случиться что-то дурное? Разве Бог создал этот мир не для радости?

И Симон шагал домой, унося светлый каменистый берег, журчание воды и ее последний взгляд в своей памяти.

Тавифа совершенно оправилась к утру – помогли матушкины припарки. Через месяц дядюшка сделал Симона младшим компаньоном – здоровье старика уже не годилось для торговых поездок. А еще два месяца спустя Тавифа вышла замуж за Симона и переехала в его старый дом.

5

Годы провел Марк Львиная Грива в походах. Теперь его называли правой рукой сотника. Только изредка до него доходили вести из родной Еврафы. И о рождении племянника, в честь дедушки названного Исааком, он узнал, когда мальчику исполнилось три месяца. Супруги трепетно ждали первенца, и их благодарности Небесам не было предела. Теперь их жизнь наполнилась смыслом, какого раньше они не ведали.

Тавифа расцвела, в глазах ее появилось выражение мудрости, необычной в такой молодой женщине. Симон успешно торговал, подумывая о покупке нового дома – престарелый дядя совсем отошел от дел, посиживал на крыльце, беседуя с тетушкой о дороговизне нынешней жизни и распущенности молодежи.

«Хорошо, - добавлял он, - хоть одного из племянников я смог воспитать приличным, почтенным человеком. Тот, старший, всегда был задира и грубиян, не в папашу, чтоб тому мирно веселиться в Едемском саду. Люди говорят, совсем стал пропащий, зверь-зверем. А нечего было сбегать от человека, заменившего ему родного отца, так-то!»

Царь Ирод великий с начала правления пошел против чтимых традиций.

Стал подражать в пышности и распущенности нравов своим друзьям – римлянам. Построив в Ершалаименесколько цирков и театров – зрелище возмутительное для достойных иудеев, царь принялся устраивать богопротивные представления с боями гладиаторов и травлей диких зверей. У себя во дворце Ирод устроил пышную обстановку, торжество безвкусной роскоши. Ему словно доставляло удовольствие возмущать иудейский народ подражанием римским патрициям в пороках.

Но советники, левиты и книжники молчали – всем помнилось, как расправился царь со своими сыновьями и женой, сам же обвинив их в измене. Иудея таила обиду и ждала, что же еще сотворит неуемный владыка. И даже полезные и мирные занятия, вроде строительства дорог, ненамного уступавших римским, не добавило Ироду популярности. В глубине души он сознавал это, как и то, что никто не осмелится ему возражать, чем бы он не тешил себя.

Но тихонько по темным углам повторяли слова римского кесаря, сказанные, по слухам, когда Ирод казнил своих сыновей:

«У царя Ирода лучше быть его свиньей, чем его сыном…».

В тот год маленький Исаак сказал первое слово – как у прочих детей во все времена: «мама», несказанно порадовав родителей. Марк Львиная грива получил под командование десяток. А над плоскими крышами Еврафы, над храмами, дворцами и опасными притонами Ершалаима, над пирамидами Гизы, почти столь же древними, как первородный грех, засветилась в небе несказанно яркая белая звезда. Люди с острым зрением, такие, как Марк, могли увидеть ее даже днем, при свете солнца. Что за знамение она несла? – спрашивали левитов и астрологов. Но те говорили кто во что горазд, только нагоняя страху.

Никто не ведал, что с этого года когда-нибудь начнут отсчитывать новую эру.

6

Неведомо когда оставили мертвые ныне племена эту странную каменную пирамиду здесь, в пустыне. Плоскую вершину калило солнце, день за днем, и холодный ветер осаждал на ней росу – ночь за ночью. Камни трескались, но вечный раствор все держал их вместе.

Маленький караван из пяти верблюдов с высокими вьюками остановился у подножия пирамиды, едва стемнело. Худой высокий старик в расшитом зеленом халате спустился с переднего верблюда и начал подниматься вверх, ловко для своего возраста. Белую бороду относило ветром, и старик закинул ее на плечо.

Остроносые туфли скользили, но старец ловко ставил сухощавые смуглые ноги и быстро приближался к вершине. Когда-то он был воином, и мог пройти по бревну, держа в вытянутых в стороны руках по мешку с песком.

Он что-то бормотал про себя, не то на персидском, не то по-гречески.

Взобравшись, старик достал из-под полы чистую шерстяную кошму, отгоняющую злобных скорпионов, тарантулов и сколопендр, расстелил ее на камнях и сел, поджав ноги.

В темном небе его взгляд нашел точку, только ему известную. Старик вглядывался туда – и дождался.

Вспыхнула яркая, крупная белая звезда, и старик озарился улыбкой.

Теперь он шептал по-персидски, на языке, привычном с юности:

- Велик Ты и славен в небесах и на земле, во всех восьми ее концах! Я, ничтожный, удостоен великой милости, Ты дал мне дожить и увидеть! не оставь же и дальнейшего моего пути…

Запах шерсти отпугивает змей, живущих в щелях меж старых камней. Но эта, громадная и черная, появилась неведомо откуда, подняла граненую голову к лицу старика и зашипела.

Тот оглядел опасную тварь без страха, отмахнулся, как от надоедливой мошки и сказал:

- Бессильна злоба твоя. И ненависть твоя бесплодна. Скройся, твое время ушло!

И, как будто поняв, змея подняла голову, тоже глядя на звезду, а после извернулась и пропала с глаз. Но не с лица земли.

7

- Марк! Марк, скелетина! – этот голос, молодой тенор, врезался ему в уши в толпе, на торговой улице Ершалаима. Марк обернулся – и почти столкнулся с братом. В новом зеленом таллифе, в белой головной накидке, с острой черной бородкой, Симон совсем не похож сделался на себя. Но обращался он к брату – здоровенному воину, одетому в кожу и бронзу на римский манер – так же, как бывало в детстве.

- Привет, шакаленок! – Марк облапил брата, осторожно, чтоб не треснули кости. – Смотри ты, какое брюшко наел!

Симон отступил на шаг – все же чеканные боевые браслеты на ручищах брата помяли ему спину.

Ершалаимские воры почтительно поглядывали на них. Никому из них и в голову не пришло бы пытаться поживиться у небедного Иродова военачальника – своя голова дороже, и руки-ноги пригодятся на что-нибудь более стоящее, чем гвозди креста.

Симон узнавал черты брата - но все же: как тот изменился! Жестокое, скуластое лицо, мышцы дикого зверя, короткий меч у левого бедра – в украшенных рубинами ножнах. Плащ из темно-синей шерсти, сандалии с металлическими подковками – все дорогое, самое лучшее.

- Вижу, царские солдаты живут богато!

- Да не жалуемся уж. День войны – и достает на год мира. А как Тавифа? Как сын?

- Все у всех хорошо. Здоровы, живы, ждут меня дома. Ты так и не заедешь к нам?

- Где мне?! Мой дом – казарма! Жена – боевое копье. Вот и сейчас – времени только на обед. Но я пожертвую брюхом ради радости с тобой поболтать.

- Не надо жертвовать, брат! Тут за углом есть харчевня для купцов! Очень прилично кормят, даже тебе хватит, с твоим бездонным желудком. Верно, в походах ты научился переваривать даже конские гвозди?

Вскоре они поглощали жареное мясо со специями и вспоминали прошедшие дни. Симон лучился довольством, Марк, скорее, казался грустным.

В такой жаркий полдень Ершалаим дремал, жизнь утихала даже на рынках. Всё живое искало тени. Преступник, прибитый к Т-образному кресту за городскими воротами, дергал головой вверх, пытаясь плюнуть в стервятника, сидящего над его теменем на верхушке столба. Слюны не было. Стервятник еще опасался, ерошил линялые серые перья, переминался кривыми черными когтями, но соблазнительное лакомство – глаза, и так близко… Птица решилась.

Распятый разинул рот: без крика; язык вырвали, дабы не смущал народ воплями и мольбами.

В восточные ворота города, украшенные розовым мрамором, вырубленным в дальних краях, въезжал небольшой караван – дромадеры в богатых уборах, с алыми кисточками на ушах шли важно и неспешно.

Стервятник спланировал со столба, и принялся чистить о белый камешек окровавленный клюв.

8

Государь Иудеи Ирод Великий изволил возлежать на ложе, швыряя финики в умирающего гладиатора. Сейчас он был в излюбленной римской одежде – золотые сандалии, туника цвета индиго и пурпуровый плащ с золотой каймой.

Когда-то Ирод и сам был хорошим воином, мог бы выступать в цирке, не пользуясь отравленным кинжалом, как римский Коммод. Теперь же от неумеренных излишеств высокая фигура его погрузнела, щеки одрябли. В черной курчавой бороде блестела седина – цирюльник впустую предлагал ее закрасить. Обширное чрево отросло с тех пор, когда царь мог в колеснице догнать антилопу и свалить ее за рога.

Рыжий германец корчился, зажимая распоротый живот. Рядом стоял победитель с коротким мечом и овальным щитом – смуглокожий горбоносый ибериец. Ирод все медлил подать решающий знак, хотя мучения невольника наскучили ему; он слишком часто развлекал себя таким образом.

Бритоголовый морщинистый человечек в серой накидке легко скользнул к царскому ложу и почтительнейше прошептал что-то в царское ухо: он один обладал такой привилегией – подходить к Ироду вплотную.

Царь иудейский зевнул, показывая все еще отличные зубы, столкнул с ложа золотую плоскую чашу с лакомством – чаша грохнула, финики рассыпались по полу, несколько, как островки, упали в кровавую лужу:

- Римские забавы тоже в конце концов приедаются… Окурить тут все ладаном, смердит кровью и дерьмом из брюха этой мрази! – и продолжил как бы про себя: Наши друзья слишком утонченны в удовольствиях, когда-нибудь это их и погубит. Я приду в малый покой, пусть халдеев проводят туда. В конце-то концов, надо быть вежливым с союзниками, чтоб их пожрал Цербер!

Добавил:

- Добей же этого хлюпика, видишь, он теряет сознание от царапин.

Рыжий германец поднял мутные, невидящие глаза не государя, руки, стиснутые на животе, ослабели: из раны с тихим шипением выдавились серо-розовые петли кишок.

Ибериец ткнул мечом, не замахиваясь – раненый гладиатор упал, орошая беломраморный пол тугой бордовой струйкой из перехваченной лезвием шейной жилы.

Ирод уже выходил из зала, двое стражников, одетых по-римски, в сандалиях и бронзовых нагрудниках, с короткими копьями, последовали за ним в двух шагах, как всегда.

Три старика в расшитых персидских одеждах сидели на черной эбеновой скамье с мягким сиденьем. На малом троне слоновой кости, со стражами по бокам, навалясь на резной локотник, с ними беседовал Ирод. Муха гудела где-то под невысоким потолком, в два узких окна с решетками (более эстетическими, чем практическими, в окна могла протиснуться разве мартышка) зелень дворцового сада пропускала свет, из золотого ставший бледно-зеленоватым.

Говорил высокий старик в центре:

- Да, да, великий Государь, и ты можешь не верить моим старым глазам, но я уверяю, я клянусь тебе, я сам, лично, видел новую, чудесную звезду на небосклоне, и она светила нам, пока мы шли сюда, в Иудею!

Два других кивнули, подтверждая сказанное. Один, помоложе, с еще наполовину черной бородой, добавил:

- Она светит днем и ночью, даже свет солнца ее не затмевал.

Старший перебил:

- Она пророчит рождение Царя Иудейского, властителя нового, невиданного на земле царства. И мы просим тебя узнать место рождения Того, Кто придет обновить Иудею и весь мир. Ты должен знать, где Его найти, ведь ты владыка этой добролюбивой страны.

Ирод прикрыл веки и сказал с расстановкой:

- Воистину. Яне слыхал еще об этом. Я проведу большой совет, спрошу моих мудрецов, книжников и левитов. Вы можете пока остановиться в дворцовых покоях.

- Благодарим, государь, от всего сердца! Но мы уже подыскали жилье. Нам, старикам, надо только тишины и покоя, а во дворце очень много людей.

- Приходите через пять дней. Я приму вас и скажу все, что узнаю.

Волхвы с Востока ушли, низко кланяясь, а Ирод все сидел на троне, глядя в решетку окна. Губы его шевелились.

Советники на низких скамеечках в том же малом зале: седобородые левиты, фарисеи в цветных одеждах, греки в белых хитонах, маленький смуглый египтянин – всегда в желтом и зеленом, как будто в напоминание о зарослях папируса и песках своей родины.

Никто из них не смог сказать Ироду столь потребного. Теперь атмосфера в зальце сгустилась до грозовой.

Ирод вдруг рассмеялся, но страха советников это не уменьшило, напротив; характер его знали.

- Я государь Иудеи, и я при жизни назван Великим. Я казнил людей больше, чем в Ершалаиме блудниц. Одно мановение пальца – и начнется война или станет мир. И я не могу получить ответа! Вы мудрецы?! Премудрые дармоеды! Умельцы трепать языком о звездах и луне! Гадальщики на крысином помете! Вы слышали?! Я. НЕ. ПОЛУЧИЛ. ОТВЕТА!

Душный песчаный ветер с ливийских пустынь прорвался в окна, закатное солнце диким кровавым глазом глянуло сквозь листву.

Поднялся старый левит в лиловой коричневой одежде, казалось, белая борода его отливает красным.

- Государь, я могу сказать тебе о старом пророчестве. Я еще помню его, верно, я последний, кто помнит. Израильтянин Михей, его многие считали пророком, говорил, будто будущий вождь Иудеи, тот, кого назовут Мессией, родится в Еврафе. И было сказано Михеем: Еврафа, земля Иудина, не меньше воеводств иудиных, ибо из нее произойдет вождь, который упасет израильский народ…

Он замолчал. Все глядели на царя.

Ирод пристукнул все еще могучим кулаком по подлокотнику – кусок костяной накладки отлетел с треском. Воины с копьями не шелохнулись за троном: статуи из бронзы и розоватого мрамора.

Назавтра Ирод призвал к себе восточных гостей, расспросил о времени явления звезды и сказал им все. И прибавил:

- Мудрые, я тоже хочу поклониться будущему Царю. Я приготовил богатые дары и почести Ему. Когда вы пойдете обратно, известите меня, скажите, что за семья столь счастлива – как зовут грядущего владыку. Я буду ждать.

Потом, оставшись один, он призвал бритоголового человечка в серой одежде и недолго говорил с ним – один на один.

Они, выслушав царя, пошли: и се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла, и остановилась над местом, где был младенец.

Увидев же звезду, они возрадовались радостию весьма великою.

И, вошедши в дом, увидели Младенца с Мариею, матерью Его, и падши поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну.

И получив во сне откровение, не возвращаться к Ироду, иным путем отошли в страну свою.

Матф. Гл. 2, стих 12.

Марк и Тавифа

1

«Отвратительно это солнце, и отвратителен этот месяц. Пыль и мухи, мухи и падаль. Как жаль, что я не сжег вонючий и подлый Ершалаим, как сжег тот храм безумный грек… как его… Герострат… Мне все время чудятся змеи в это утро. В складках покрывала, и в трещине на полу. Что если кто-то, хотя бы эта мерзкая карлица, пронесет в покои змею? В своих волосах, к примеру? Чудится, чудится. Глупости. Успею свернуть ей шею.

И лица моих сыновей – мне пришлось так поступить, не ради себя даже, ради страны, ради мира и покоя; как же теперь я дрогну? Но покой близок, я установлю мир в Иудее на века; пусть сумасшедшие пророки сгрызут себе кости в своих могилах, я вижу дальше их, и я знаю, знаю, как быть и кто мне нужен… Голос в моей душе подтверждает – я прав».

- Мою охранную кентурию в северный зал! И отберите у всех оружие при входе!

Кто-то невидимый уже побежал исполнять.

Ирод перевернулся на ложе, тяжело спустил одну ногу, поискал сандалию – чернокудрая, миниатюрная служанка-хананейка в одной зеленой набедренной повязке бросилась обувать царя. Ирод пнул ее в лицо, так что девушка покатилась по черному мрамору, с трудом поднялась на колени, зажимая худенькой ладонью кровоточащие ноздри. Горсть темно-алых капель упала рядом с трещиной, так мучившей воображение царя.

Ирод уже вышел из покоя, не окликая телохранителей – они последовали тенью. Ирод ступал тяжело.

«Волхвы не вернулись ко мне, и не прислали известий. Что это может означать? Конечно, заговор! Царь Иудейский! Новоявленный! Что же, много было таковых во все времена, но наглость поразительна! Издевались! Так некогда на трон персидского царя Камбиза подлецы-жрецы подсадили проклятого волхва, выдав его за царского брата! (Каким чудовищем был Камбиз, Ирода не волновало, в сущности, он и не видел в деяниях «царя-безумца» ничего особенно предосудительного…)

Пророчество; нет, ох не один он помнит это проклятое пророчество лжеца (как я хотел бы оживить его, чтоб подвесить потом над огнем на решетке!), и не зря он его вспомнил. Здесь смотреть надо в глубины душ, в закоулках мыслей, здесь крамола кроется глубоко...»

В низком, но просторном в длину и ширину зале ждали его ряды солдат – лучшие из лучших, самые преданные, ветераны пустынь и гор. Среди них стоял и Марк – во главе своего десятка.

Изъятие оружия смутило старых вояк, они переговаривались, глядели на прямую спину сотника – Юлий стоял впереди, в полном доспехе, не выказывая и признака усталости. Бритое строгое лицо казалось бронзовым в тусклом свете. Посеченный бронзовый шлем он держал на согнутом локте.

Ирод (стражи чуть позади, по бокам) встал на возвышении во главе зала, кутаясь в багряный плащ.

- Солдаты мои, - начал он. – Я даю вам задание великой важности и выполнять вы его будете в строгой тайне. Тот, кто скажет хоть слово, жене, матери, любовнице, неважно – будет убит, так же и любой, узнавший тайну. А теперь слушайте.

Кентурия отправляется в город Еврафу, немедля, нынешней же ночью. И там вы убьете всех детей города возрастом до двух лет. Всех, без изъятия! Сотник доложит мне по возвращении. Уклонившиеся от исполнения приказа умрут.

Вздох покатился по залу. Старый сотник пошатнулся, с его орлиного носа скатилась капля пота.

- Государь, - взмолился он, - мы все верно тебе служили, но этого…

- Заткнись! – рявкнул Ирод, - Только за заслуги твои щажу тебя! Еще слово против, и тебя разорвут за ноги меж двух коней!

Марк чувствовал прохладный ручеек по спине – молчание, молчание, предупреждала жажда жизни. Люди егодесятка глядели вперед не мигая – стараясь не дрогнуть лицами.

Но молчание пресеклось, чей-то молодой голос возвысился над войском:

- Государь, это безумие!

Ирод улыбнулся почти ласково:

- Выйди сюда, солдат, и скажи, что ты имеешь против! Я выслушаю, обещаю!

Вперед легко прошагал Антоний - светловолосый красивый третий десятник, недавно получивший чин. Марк видел его в бою – лев мог бы позавидовать такому мужеству.

Он встал перед царем – пустые ножны короткого меча оттягивали серебряный пояс, алая туника, позолоченный финикийский нагрудник с изображениями дельфинов и чудных рыб. Он сказал, глядя на Ирода:

- Государь, опомнись! Ты навлечешь вечное проклятие Божье на себя и на всех нас! Кто околдовал тебя, Великий Ирод? Кому ты поверил, что за кровожадный безумец тебе внушил такую мерзость?! Скажи нам броситься на мечи – и мы пойдем. Но зачем тебе смерть невинных? Чем прогневили тебя малые дети, что ты придумал такое? Чем виноваты мы, что ты хочешь запятнать нас детской кровью?! Государь, смилуйся…

- Довольно! – Ирод огляделся, - ты все сказал, что хотел, мой честный Антоний?

Тот склонил голову.

Ирод повернулся, вытащил у стражника позади бронзовый гладиус из ножен, и плавным, умелым движением пронзил Антонию горло. Секунду подержал, глядя в закатившиеся синие глаза, потом рывком выдернул лезвие, отступая на шаг от кровавой волны.

Антоний корчился, брызгая кровью и хрипя, у ног царя.

В молчании Ирод бросил меч, и бронза зазвенела о серый камень.

- Кто еще хочет оспорить царский приказ? - царь повел глазами по рядам. – Нет никого. Я так и думал. Отправляйтесь!

Марк нашел сотника у конюшен. После стольких боев они при личной беседе один на один не следовали уставу:

- Юлий, послушай, я должен ненадолго отлучиться в город. Всего ненадолго, я догоню вас, не успеет стемнеть. Прошу, разреши мне.

Юлий хлопнул себя по нагруднику, по львиной морде:

- Ты свихнулся, Грива! Никаких отлучек, ступай, твои уже седлают коней! И не вздумай отстать в пути.

Он приблизил лицо к лицу Марка, тот заметил, как задергался желвачок на загорелой щеке кентуриона:

- Ты что, Марк, думаешь, раз мы друзья, так можешь творить, чего задница твоя пожелает? Или ты правда счел, что я единственный, кто должен донести на тебя Ироду? Что меж нами нет… Короче, запомни Антония, понял? И ни звука, ни мысли, ни вздоха! Что бы не пришлось видеть! Иди, нам пора.

Кентурия вылетела из дворца, пронеслась по вечерним улицам Ершалаима, грозя стоптать неосторожного. Пыль клубами заволокла торговые ряды, оседая на фруктах у торговцев, на волосах и цветных покрывалах продажных женщин, забиваясь в носы и рты вопящих продавцов воды, фиг и жареных орехов.

Симон видел всадников издали, но брата среди них не различил. Напрасно Марк вертел головой, вороной несся в общем строю, и скоро за воротами древних стен отряд скрылся с глаз. Только пыльное облако еще повисело над дорогой, оседая на Т-образный крест, на распятое голое человеческое тело с выклеванными глазами.

2

Тавифе не спалось этой ночью. Исаак расхныкался, пришлось его укачивать, напевая колыбельную, рассказывать про доброго скорняка, змею и хитрую лисицу. Плетеная кроватка совсем износилась.

- Ну все, спи, мой птенец, а-ай, а-ай…

Задремал. Не простудился бы…

Тавифа прилегла рядом на старый ковер и закрыла глаза. Что-то не едет никак Симон, и не шлет вестей. Исаак совсем от рук отбился, отца, наверное, и не узнает, когда увидит. Лишь бы здоровым рос, о Яхве, только б вырос здоровым и крепким, станет торговать, как отец, после Симон его возьмет в товарищи. А может, будет ученым левитом. Но пусть только не воином, только бы не рисковал жизнью ежечасно, не проливал крови.

Сон крепко опутывал ее молодую душу.

Тихо дышали во сне сотни младенцев, чутко спали их матери.

На холме над городом остановился первый из всадников – кентурион. Развернул коня, сказал:

- Разошлите парные патрули вокруг города, чтобы перехватывать тех, кто смог сбежать. Яфет!

- Я здесь.

- Это дело для твоих.

- Слушаюсь!

- Войдем в город с трех сторон. Я командую первой третью, иду с востока, Филон - второй, он заходит с северо-запада. Марк – юго-запад твой!

Лунный свет блестел на наконечниках копий.

Утром обычного дня Ревекка, жена пекаря, сидела на крыльце своего дома, замешивая тесто для опресноков – старый горшок она держала на коленях, так что для сына места уже не осталось, и полуторагодовалый Иосиф возился в пыли, обиженно поглядывая на мать. Лопатка для теста так и ходила у нее в смуглых руках. Иосиф подергал упрямые стебли пырея, торчащие из утоптанной земли двора, потом увидел синего жука, хотел было сунуть в рот, но тут под возглас: «Брось эту каку сейчас же!» преступника настигла материнская рука.

У ворот заржала чужая лошадь. Два воина в бронзовых латах, с запыленными лицами, вошли во двор и направились к матери.

Старший, с грубыми складками у перебитого носа, сказал сипло:

- Будь здрава, хозяйка. Скажи, сколько исполнилось твоему ребенку?

Быстрые глаза Ревекки, подобные спелым вишням, заметались от одного к другому, она отвечала:

- Господин, ему через неделю будет полтора года. Не хотите ли напиться? Мой муж должен скоро прийти, он пошел в лавку. Мы всегда рады приветить у себя добрых людей.

Солдат поглядел на колодец, обложенный камнем, в середине двора. Кажется, жестокие глаза его слезились от пыли.

- Какой крепкий мальчик… - сказал он, наклонился и поднял Иосифа на руки. Мальчик загулькал и попытался ухватить его за нос. Солдат отвернулся. Младший стоял поодаль, старательно глядя в другую сторону. Он переступил и сказал:

- Закхей!.. Не могу.

Старый вояка отозвался со злобой:

- Заткнись! Молчи, или я отдам его тебе!

Ревеккапротянула руки, страх ее усилился:

- Господин! Отдай его мне, он может испугаться чужого! Я принесу вам поесть…

Солдат, держа лепечущего Иосифа на вытянутых руках, ответил:

- Мы не голодны, женщина.

Скоро подошел к колодцу. Не успела Ревекка крикнуть, как он ударил ребенка о камни колодца и швырнул тельце в дыру.

Мать упала в обмороке, лицом в дворовую пыль.

Пока она приходила в себя, двор опустел, только темно-красное пятно на камне напоминало о приходивших. Ревекка подошла к колодцу, заглянула в черную круглую пропасть, тихонько позвала:

- Иосик… Сыночек!..

Опустилась на край колодца, пальцем провела по пятну – почти высохло. Протяжно застонала и забормотала какую-то песенку, покачиваясь, хлопая в ладоши.

Когда румяный пекарь вошел в свой двор, его встретил смех и пение сумасшедшей.

В перенесенном из сна кошмаре Марк мчался к дому – там ли Тавифа и Исаак? Солдаты выходили из дворов, иногда – покрытые свежей кровью. Рыдания и проклятия стояли над кроткой Еврафой. Стонали, кажется, стены домов, по-звериному выли каменные ограды.

Десятник Ирода только мельком отмечал пролетающие мимо картины.

Вот труп мужчины в полосатом таллифе, к груди он прижимает мертвого голого ребенка – обоих пронзил один нетерпеливый меч. Рядом не шевелясь лежит грузная старуха.

Вот солдат в коричневой тунике вырывает сверток из рук тоненькой женщины, та пытается вцепиться в его лицо, солдат бьет ее тяжелой наручью в висок, потом топчет пищащий сверток. Писк замолкает, женщина тоже неподвижна, ее длинные темные кудривыбились из-под покрывала и мокнут в расползающейся черной луже. Ветер отдувает от ее бледного тонконосого лица завитки волос.

Скорее! Некогда! Только бы не пал загнанный вороной…

3

Тавифа проснулась на заре, оттого что кто-то колотил в ставень окна. Она приоткрыла дверь, выглянула с робкой надеждой – не вернулся ли муж.

Перед ней стояла соседка, пожилая бездетная Сарра, с белым лицом.

- Солдаты охотятся за детьми! – воскликнула она. – Солдаты пришли в город, и убивают младенцев, мальчиков!

- Ты с ума сошла! – Тавифа раскрыла дощатую дверь пошире. Прислушалась – и уловила в прохладном воздухе отчаянные рыдания.

- Видно, пришла на нас кара Божья! – всхлипнула соседка, - Я тебе говорю, тебе надо брать Исаака и бежать, спасаться! Уже много детей убили, я сама видела, как их вырывают у матерей – Господи, как ты допускаешь это! Собирайся! Бери Исаака! Может, к пещерам у реки тебе пойти, спрячешься там, пока они не уйдут. Я постараюсь их отвести, если придут искать.

Тавифа, преодолевая головокружение от неожиданности и страха, заметалась по дому, потом бросила вещи, вынесла завернутого в теплое покрывало ребенка и, завернувшись в покрывало, выбежала на улицу. Где-то в ее начале уже слышались дикие крики и грубая ругань – женщина свернула в противоположном направлении, к реке. Прочь из родного города, прочь из любимого дома. Она опередила непрошеных гостей на пару минут.

Двое всадников в римской одежде, с короткими кавалерийскими копьями, в зеленых туниках отряда Яфета, вступили в ворота дома Симона. Один заметил Сару, окликнул, почесывая аккуратную каштановую бородку:

- Эй, старуха! Мы дознались, тут живет молодая семья с первенцем! Где они? Десять драхм за любые сведения!

- Дорого ценишь!- заметил второй, наезжая конем на женщину. – Лучше скажи, а то, знаешь, мы простой народ…

Сарра отозвалась, отступая к спасительной калитке:

- Да, жила тут семья торговца, сам он в отъезде, но вчера и жена с ребенком куда-то отправились, говорили, он заболел, бедняга, в путешествии, позвал их к себе.

Тот, что грозил, спешился и высадил ногой хлипкую рассохшуюся дверь, вытащил прямой римский меч, вошел. Сарра хотела скрыться, но второй, помоложе, направил ей в грудь светлый наконечник копья:

- Постой, женщина, здесь. Мы еще не закончили разговор.

Тот, второй, вышел, держа в руке меч. Подошел ближе, и соседка попятилась от его глаз. Он сказал:

- В очаге свежие угли, все вверх дном, а постель еще теплая и пахнет бабой! Старуха, что-то я не верю твоему вонючему языку!

Молодой, не сходя с усталого коня, вдруг хлестнул Сару плетью по плечам; она упала, от рывка боли все вокруг стало серым и перед глазами зароились черные мушки, еще секунду назад их не было. Сквозь собственный стон до нее донеслось:

- Ты перестарался, балбес! Видишь, она помирает! Чего ты добился?

И ответмладшего:

- Сучка со щенком могла побежать только в ту сторону, из города, подальше от начала улицы. Ты же сам не дал заткнуть глотки семье скорняка! Они воем по своему поганцу подняли тут всех!

Сарра хотела приподняться, сказать, что они ищут не там, но сердце тяжело дернулось у нее в груди,и губы не послушались, немея.

Кто-то затормошил ее, причиняя новую боль в ребрах, Сарра открыла глаза – и зажмурилась – ее сжимал такой же воин, только туника была красной, а доспехи богаче. Что-то его чернобородое лицо ей напомнило, что-то давнее.

- Сарра, это я, Марк, Симона брат! Очнись! Марк, я к вам за смоквами лазил, и ты пожаловалась отцу! Ну, вспомни же! Где Тавифа? Я спасти их хочу! Где мой племянник, Исаак?

Женщина открыла глаза, с пепельным лицом прошептала:

- Ты… Тавифа…

И смолкла. Марк бережно опустил легкое тело наземь – ему уже случалось видеть это последнее содрогание у смертельно раненых.

Мгновение он просидел над покойницей, потом вспомнил единственную возможную дорогу, к реке, к пещерам, там они играли детьми, в восторженном страхе заглядывая в глубины земли.

Он вскочил на вороного, пришпорил – добрый конь прянул послушно. Может, он успеет догнать – собственная жизнь уже не казалась Марку важной, и царский гнев не пугал.

Он миновал последние дома улицы, копыта с хрустом ударили в каменистую дорогу. Иногда Маркувиделась впереди фигурка в сером, с ношей на руках. Он понукал и так вымотанного коня, и тогда бедный черный зверь начинал всхрипывать, осекаясь.

4

Тавифа разбила ноги, и, в довершение всего, потеряла сандалию – пока искала, Исаак вырывался и ревел, казалось, так оглушительно, что услыхали бы все солдаты в округе. За плачем сына она не услышала сперва глухой шум впереди – баритон водного потока с гор.

Почти здесь она тогда подвернула ногу, а Симон нес ее на сильных руках – вся их совместная коротенькая жизнь, радостная и светлая, будто придала ей сил. Если понадобится, она будет драться за сына, пока ее не убьют, как ливийская львица.

Вода сверкала на солнце, обегала камни. Кусты хоть немного скрывали Тавифу от глаз. Пещера маячила совсем близко, еще двести, триста шагов…

Конский топот и грубый голос за спиной:

- Лови эту тварь! Уходит!

От ужаса женщина рванулась вперед, но оступилась на предательском скользком камне, упала, только успев смягчить своим телом удар для сына. Покрывало сорвала с ее головы жесткая рука, потом звякнула сбруя, конь остановился. Она все прижимала к груди хнычущего ребенка.

Та же рука рванула Тавифу за волосы, потом, жестоким ударом в лицо, солдат в зеленом отбросил ее, вырвал дитя. Второй держал под уздцы лошадей. Молодой воин с каштановой бородкой сделал несколько шагов (Тавифа барахталась на песке, приходя в себя от боли в разбитых губах) и, размахнувшись, с хэканьем швырнул Исаака в воду. Младенец только взвизгнул в страхе. Волна накрыла маленькое тельце, мелькнул край сорванной пеленки, блеснула солнечная искра.

Тавифа метнулась мимо него, вытянув руки, и с тонким криком прыгнула следом. Ледяная волна приподняла ее в последний миг, как бы показывая всем на берегу, белая пена вздулась вокруг чернокудрой головы, и Тавифу метнуло на черный лобастый камень посреди реки. Пена осела, но никого не осталось на воде.

Рядом с солдатами десятник Львиная Грива в пыльной алой одежде спрыгнул с коня. Бросился к воде: и стал на берегу. Он видел все.

Молодой солдат почтительно сказал ему в спину:

- Господин, вам не стоило утруждать себя погоней. От нас еще не уходил никто. А она - она сама кинулась, мы не при чем. Обезумела.

Он явно ожидал похвалы.

Марк не оборачивался долго. Потом сказал:

- Вы верные воины. Ирод наградит вас.

И добавил зачем-то:

- Да, она сама…

5

Симон торопил коня, оглядываясь на караван – успешные покупки теперь стесняли его и сковывали в желании нестись вперед, к любимой и сыну. Но видел в мыслях лицо дяди, его выражение, когда караван придет, и при нем не окажется младшего доверенного компаньона…

Симон не слишком жаловал старика, а в последние годы, погруженный в семейную радость, заботы о непраздной Тавифе, а потом и о сыне, вовсе перестал его навещать. Совесть слегка царапала ему сердце, хоть немного ласки видел он в жизни от покровителя.

Вечерние облака повисли над белыми домиками Еврафы, погонщики приосанились и протерли глаза. Симон не выдержал – дал коню шенкелей, и рыжий мерин прибавил ходу, переходя на тряскую рысь.

Первым, кого встретил торговец, оказался нищий старик, по виду - побирушка в светлой изорванной одежде – он плелся, уставя глаза в землю, от города.

- Шолом тебе, старче! – окликнул Симон, - каковы дела в городе?

Старик шарахнулся было с дороги, но, увидав безоружного всадника, крикнул сорванным голосом:

- Такие дела, что лучше б я умер, чем сегодня пришел в этот город.

И припустил от дороги. Поврежденный ум.

Симон хмыкнул, отпуская поводья – тревожно стало ему.

Впереди попалась похоронная процессия с маленьким, завернутым в белый свивальник телом на погребальных носилках – дурной знак. Увидав всадника еще издали, кучка людей свернула с дороги и заспешила прочь, неторжественно оглядываясь.

В первые же минуты в городе Симона поразила пустота улиц. Чувствовался запах гари неподалеку, кто-то громко кричал, нечленораздельно, жутко, за ближними домами, потом крики перешли в рыдания.

Мимо прошла старуха, громко призывая Бога и проклиная кого-то, больше людей он не встретил до самой своей улицы. Но погребальные звуки плача слышались молодому человеку не раз.

На пороге своего дома сидела толстая, всегда добродушная жена скорняка – и держала на коленях маленький сверток. Тусклыми глазами она смотрела куда-то сквозь Симона, он не выдержал:

- Рахиль, Рахиль, что случилось? Город как вымер, людей на улицах нет! Не мор прошел? Ты видела моих жену и сына?Как они?

Рахиль растянула рот, забормотала что-то, поминая Яхве, и выкрикнула:

- Иди, иди, не знаю я ничего! Оставь меня! Иди к себе!

Симон развернул коня, молча проехал остаток улицы – солнце нещадно напекало, горячая пыль летела по ветру.

Дом встретил хозяина взломанной дверью и пустотой.

Вещи разбросаны, покрывала смяты, пара подушек распорота чьей-то уверенной рукой. На полу лежит погремушка из рыбьего пузыря, раздавленная. Словно грабители побывали внутри, но не забрали ничего.

Чувствуя дрожь под одеждой, Симон снова вышел во двор. За каменной оградой соседнего двора кто-то стонал. Он подошел и выглянул, подбородком почти касаясь верхней кромки забора.

Там в тени смоковницы над завернутым в белое телом сидел Самуил, сосед, и мучительно давился сухим мужским плачем. Не иначе, жену, веселую хлопотунью Сарру, оплакивал он.

Лоб у Симона покрылся липкой испариной.

- Самуил! – позвал Симон, - прости, что тревожу в горе! Что случилось с Еврафой? Где мои, почему дом пустой?! Куда ушла Тавифа?!

Самуил обратил на него мутные глаза, узнавал почти минуту, но потом ответил:

- Говорят, царские солдаты были здесь. Рака, рака![4] Я опоздал, чтоб хоть умереть с ней.

- С кем, сосед?! Да скажи же ты, не мучая!

- Вот, наверное, они тебе скажут о твоих! Я их не видел…– указал Самуил; по улице тащилось небольшое шествие, женщины плакали, искренне, не по обычаю. Кто-то громко молился за упокой. Процессия свернула во двор к Симону, и мужчины молча, с суровыми лицами, опустили наземь носилки.

Кто-то из соседок твердил, захлебываясь:

- Такая молоденькая, такая красавица! Видно, эти злодеи ребеночка в реку бросили, а она следом… Смотрим, а ее к берегу прибило, и сына в руках держит…Как только могла. Так мы рук разжать ей и не смогли!

Кто-то сказал:

- Муж это ее. Домой вот вернулся…

Симон, прижимая ладонь к дико стучащему сердцу, бросился к ним и упал на колени над носилками. Покрытая белым, еще влажным саваном, там лежала Тавифа, красивая, как при жизни, с мокрыми, спутанными темными кудрями, и белыми руками прижимала к груди тельце Исаака.

6

Воины получили свою награду от царя; еще долго радовались нежданному богатству владельцы непотребных домов и винных подвалов Ершалаима – никто из солдат не стал беречь кровавое золото.

Марк стал доверенным телохранителем Ирода, но даже пожелай он, из ненависти или подкупленный, употребить свое положение во зло, его при первом же движении прикончили бы остальные охранники, всем им вменялось в обязанность следить и друг за другом, донося при первом же подозрении. Ирод был далеко не глуп.

Праздник Пасхи в Ершалаиме – великое торжество. Загодя женщины припасают нарядные одежды из лучших восточных тканей, повара готовят опресноки, на бойни гонят сотни животных – Ершалаим вообще прожорлив, но в праздник чревоугодию поддаются даже бедняки, в иные дни жующие сухие лепешки и запивающие колодезной водой.

У цирюльников и банщиков полно работы – люди приводят себя в порядок, даже достойные левиты, чуждые житейской суеты, расчесывают белоснежные бороды и умащивают свою гордость благовонными маслами.

Толпа заполнила площадь перед иродовым дворцом, повсюду колебалось море голов, шум стоял невообразимый.

На белоснежный балкон выступил Ирод в багряной тоге, с золотым венцом на голове. Марк стоял среди других царских охранителей: позади и правее, как всегда.

Небо без единого облачка над головой, палящее солнце – белый слепой глаз в высоте. Гомон душной толпы сменился тишиной: царь поднял руку и начал говорить:

- Я, Ирод Великий, приветствую моих подданных! Со святым праздником Пасхи поздравляю вас!

И перед секундой, когда молчание сменилось приветственным ревом, в коротенький миг тишины за словами царя, острый слух Марка сумел зацепить одинокий женский голос: из толпы ли, с голубых ли небес?

- Детоубийца!

Но за радостным воплем народа царь его не услышал.

Симон на крыше дома, стоящего напротив дворцового балкона, тоже услыхал тот голос, но решил, будто ему послышалось: уж очень хорошо женский крик отражал его собственные горячечные мысли.

Согнувшись за парапетом, он накинул петельку тетивы на верхний рог упертого в крышу мощного лука. Лук разогнулся, остановленный, тетива зазвенела.

Посмотри на его лицо старые знакомые, они не признали бы в загорелом, оборванном пожилом человеке с небритым, исхудалым лицом, своего молодого красавца-купца.

Симон бормотал про себя, как бормотал на пустошах за Еврафой, когда грязный, отчаявшийся, полубезумный, с утра до вечера учился стрелять из лука:

- Детоубийца! Тварь, нечистый дух в образе человеческом! Твои дворцы, золото и багрянец, твои убийцы – не спасут тебя! Да, тебя заждался дьявол, чтобы бросить в самую глубокую бездну, в смрад и вечный огонь…

Ирод со своего балкона принимал приветствия. Женщины подымали на руках своих детей, чтобы царь их благословил.

Симон поднялся, натягивая лук с надежной кедровой стрелой.

Марк не увидел, не услышал: почувствовал. Как кожей чувствует змея нацеленный клюв серой цапли. Он качнулся к царю, толкнул Ирода в плечо, так, что тот потерял равновесие и упал на одно колено. И тут же белоперая стрела клюнула в стену дворца в месте, где была грудь царя. Клюнула, и упала, сломавшись.

- Измена! – закричал кто-то догадливый, - Уведите царя прочь! Лучники! Лучники!!!

На крышу дворца выбежали черные курчавые нубийцы в белых набедренных повязках, гении с длинными луками, призванные с берегов Нила, от бегемотов, которых они били одной стрелой, вскинули длинные луки. Кто осмелился?! Где?!! Их глаза обшаривали крыши и толпу, ничего не понявшую.

И они нашли серую фигуру на крыше. Она с неслышными проклятиями металась, вздымая руки, топча бесполезный колчан.

Тетивы из жил леопардов метнули острую смерть.

В грудь Симона воткнулись три стрелы, и одна – в горло. Черные концы вылезли с другой стороны. Мститель покачнулся, захлебнулся кровью и упал навзничь. Еще несколько секунд его ноги подергивались, губы бормотали какие-то имена, а потом солнце выжгло его мучения, и Симон стал подниматься куда-то вверх, в голубизну, над площадью, над белыми башнями дворца, в высоте ждали его, но лиц он еще не мог различить, хотя чувствовал: они откроются вот-вот, и все станет ясным.

В затененных внутренних покоях дворца, с окнами, выходящими в дворцовый сад, обнесенный стеной и полный охраны, Ирод сидел на золоченой кушетке с чашей кисловатого фалернского вина, которое так хорошо утоляет жажду в жару. Марк стоял перед ним. Царь проговорил, отдуваясь:

- Ты герой, Львиная Грива! Ты единственный, кто успел! Лучники теперь будут дежурить на крышах дворца постоянно, я впредь не буду таким дураком. Этих своих телохранителей, что проглядели мерзавца, я завтра же отправлю на колья, живьем. А ты проси у меня что захочешь! Дома, золото, рабынь, а может, хочешь быть начальником дворцовой стражи?!

- Я прошу об одном, государь! – сказал тот, глядя царю в лицо, и никто не прочел бы истинных мыслейМарка. – Пощади своих защитников! Они сделали, что могли, не их вина, что ближе всех к тебе стоял я.

Ирод помотал головой, отхлебнул вина, сплюнул его на пол и ответил:

- Царское слово! Что делать, будь по-твоему, я только выгоню их со службы. Ты больно мягок, сотник Львиная Грива! Да, Юлий уходит, его мучат старые раны, а ты…

- Государь! – прервал его Марк, - если хочешь наградить меня, отпусти со службы. Я устал от солнца Ершалаима, и от гомона дворца. Я хочу покоя в какой-нибудь мирной деревне.

Ирод помолчал, кривя толстые губы.

- Ладно! – царь наморщил широкий лоб, - Ты просто туп, что отказываешься от великих благ! Но ты заслужил, и я принимаю твою отставку. А все-таки ты дурак! Ступай! Я хочу отдохнуть. Этот мерзкий климат доведет меня до мучительной смерти, если какой-нибудь ублюдок, вроде сегодняшнего, не убьет меня раньше…

Симон и Марк

1

Старик на берегу реки отвел седые космы с лица, и повернулся к молодому слушателю, рослому, стройному черноволосому, сероглазому юноше, семиту на вид:

- Да, Ирод умер ужасно. Он изгнил заживо, и с проклятиями отошел в землю. А я, я уехал в деревню подле Ершалаима, да и жил там, пока не встретил Его.

Юноша нетерпеливо потер ладонью о ладонь, у него была такая привычка:

- Почтенный Марк, вы правда видели Учителя?!

- Какой там почтенный, Симон… Совсем недолго. Всего ничего, - горько улыбнулся Марк. – Я даже слова не успел Ему сказать…

Старец прищурился, глядя на прозрачные воды Хеврона, напоминающие иные времена и иную реку. Продолжал:

- Со дня скорби Еврафы прошло тридцать лет, нет, даже больше. Римляне совсем подчинили Иудею, посадили своего наместника в Ершалаиме. На их языке он называется «прокуратор». Правда, они не стали вмешиваться в иудейскую веру и обычаи, их больше волновалиподати и порядок.

Я торопился в столицу по делу одного моего доброго друга из деревни. На дороге в город я увидел толпу, люди смотрели на кого-то, его вели римские солдаты. Вели – нет, гнали, как не гонят скотину…

2

Человека нахлестывали шипастым бичом, поливали оскорблениями, а он, в лохмотьях, тащил на плече громадный крест и как-то жалко поглядывал на толпу. Оттуда швырнули камень, и круглый булыжник едва не сбил с головы приговоренного тернии, сплетенные в виде венка. Мухи садились на раны, оставленные на висках колючками - и он уже не сгонял гнусных тварей.

Марку пришлось спешиться, люди не желали расступаться перед его ослицей, наоборот, с руганью напирали, норовя толкнуть маленького кроткого скакуна.

- Ничего, Хромуша, мы с тобой можем подождать. Видишь, не пробраться, пока там не пройдут.

Серая потянула из руки повод и недовольно затрясла ушами.

Теперь они оказались в первых рядах – и живой мертвец, ибо он и был уже мертвец, шагал мимо них, вспахивая дорогу нижним концом креста: раны, открывшиеся от непомерных усилий, кровоточили. Какой-то солдат древком копья ударил его, метя в низ живота. Марк не вынес:

- Слушай, храбрый воин, он обречен смерти, зачем ты так?!

Солдат плюнул на дорогу, но упоминание о храбрости смягчило его ответ:

- А пусть бежит быстрее, мы с утра не жрамши, все им занимались! Скоро вечер, не понукать, до Голгофы этот скот дотащится завтрашним утром! Если не сдохнет по дороге… Пшел! Пшел, резвей! Лучше б крест и дальше волок тот деревенский дурак![5]

Марк хотел ответить в защиту несчастного, но вместо этого замер.

Его глазам вместо израненной фигуры на несколько мгновений, на пару ударов сердца, предстал некто в белых одеждах, отороченных солнечным светом, и из страшного далека в мысли явилась фраза: «В Еврафе родился Он, Царь Иудейский, Тот, кого желал погубить Ирод, но не сумел».

Мрак заморгал – пленника уже погнали дальше, солдаты окружили его и о чем-то смеялись. Толпа редела, люди обходили старика, спеша по своим повседневным делам: больше ничего интересного тут не было, а до места казни далеко, стоит ли туда идти под солнечным гнетом? В смерти на кресте нет ничего красивого. И никто не обращал внимания на плачущего старика в бедной одежде, с худой ослицей в поводу.

Женский голос окликнул Симона, и юноша вздрогнул, поднялся, виновато глядя на наставника, Учитель Марк не обидится, конечно, но…

- Ступай, Симон, ступай, тебя ждут, я еще тут посижу, погрею кости…

Рыжекудрая стройная девушка в синих одеждах, Руфь, с улыбкой взяла Симона под руку. У нее были тонкие черты и темно-зеленые миндалевидные глаза.

Марк улыбался, глядя им вслед: Симон заменил так и не рожденного сына, а теперь старик ждал, когда молодые люди попросят его благословения на брак, и думал, что Бог, в своем милосердии, не оставит его и без приемного внука. Руфь немного напоминала ему Тавифу, но о той давней боли он так никому и не рассказывал.

Маленькая христианская община собиралась на вечернюю молитву и трапезу, с оглядкой, осторожно, пряча лица под покрывалами. Марк, настоятель, не винил их за страх.

Знак креста был опасным клеймом для тех, кто осмеливался его носить.

На аренах цирков и в руках палачей приходилось им испытывать свою веру, но отрекшихся было мало. Гораздо меньше, чем хотели римляне.

Эти поклонники осужденного кесарем и распятого мятежника не хватались за мечи, как рабы проклятого Спартака. Но когда они молились за своих убийц, римлянам становилось жутко, страшнее, чем если б жертвы проклинали их и плевали им в лица.

Многие из тех, кого знал Марк, уже погибли, разорванные пастями львов или заколотые коротким римским мечом, но не за себя он боялся, нет, не за себя.

Себя Марк почитал достойным самой мучительной казни еще с того дня, сорок лет назад, когда, он, прозванный за отвагу Львиной Гривой, глядел вот так же на реку, и солдат, убивший самое дорогое для Марка, держал под уздцы его запаленного вороного, готовый выполнить любое его приказание.

Камушки похрустывали под сандалиями молодых людей. Руфь шла чуть впереди, искоса поглядывая на возлюбленного.

- Послушай! – сказала она, - я говорила с отцом, и он, и мама не против, но они думают, мы слишком молоды… Может, ты еще встретишь какую-нибудь дочь левита, или знатную патрицианку… А я всего лишь бедная девушка, без пышного приданого, и если ты хоть чуточку сомневаешься, что любишь…

Бедный юноша поверил в ее кокетливое самоуничижение.

- Любовь моя! – Симон потянулся к ней, но девушка легко отпрянула, усмехаясь, - Я ради тебя только и живу! И если с тобой что случится: не приведи Христос! Я просто не смогу больше дышать! Зачем мне эти накрашенные, надутые римлянки?! Что ты говоришь такое! Право, это нечестно, так меня мучить!

- Ну вот, ты уже и недоволен мною! – Руфь топнула ножкой и пошла быстрее.

- Прости! – почти простонал Симон, - Я погорячился! Но скажи, ты выйдешь за меня? Да или нет? Или я брошусь в Хеврон от твоей жестокости!

- Ты что! – Руфь остановилась, - С ума сошел! Так нельзя, думать не смей, ты погубишь свою душу!

- А тебе не все равно?

- Нет, не все равно… - она приложила ладонь к его сердцу: - Я злая. Знаю. Но я хотела еще чуть-чуть испытать тебя. Ты выдержал.

- Так да или нет, сердечко мое?

Она зажмурилась на секунду, не в силах не улыбаться, так что длинные ресницы почти коснулись нежных щек, потом заглянула мужчине в лицо и ответила:

- Да! Да и да!

3

Наставник Марк благословил их союз, и жизнь их продолжалось счастливо и мирно, в благодарности Богу и друг другу, до того дня, когда императорские солдаты открыли тот зал в катакомбах, где христиане из общины Марка устроили свою церковь. Ибо первые храмы нового Бога прятались глубоко в земле, как будто для того, чтобы накопить больше сил, перед тем как вырваться к небу златоверхим столпом Ивана Великого или граненой громадой Шартрского собора, двумя копьями пронзающего облака.

Факелы бросали оранжевые блики на мужчин и женщин в простых одеждах, на крест, выбитый на стене рукотворной пещеры. Негромко читали молитву, голоса сливались в какое-то гудение, так что Марк почти ничего не различал – с возрастом ему все труднее становилось выстаивать службу.

Катакомбы – приют мертвецов, вокруг сотни, тысячи их лежали в пещерах, и Марк подумал, не впервые, что им он ближе, чем живым вокруг: почти все, кого он знал и любил, умерли…

У входа лязгнули доспехи, и в прямоугольном черном проеме явился первый римский солдат. В руке он держал гладиус, и бронзовый шлем с нащечниками отблескивал в сумраке.

- Они здесь! Всем стоять! – крикнул кто-то властный и молодой. – Я говорил, огонь заставит его говорить! Вы все под арестом, христиане! Похоже, Юпитер отдал вас нам, не спросясь вашего рабского бога! Эй, мы пока не ищем вашей смерти, мы пришли за другим!

Марк открыл глаза. Что же, их предали – и предал один из своих, никто больше не знал пути сюда. Плоть слаба.

Да, но что будет с его духовными детьми?

Кто-то, кажется, Симон и еще один юноша, подхватили старика под локти, и зашептали в уши:

- Учитель, здесь есть маленькая дверца в глубину захоронений!.. Только мы знаем о ней, мы узнали случайно… - Симон (да, Симон… духовный сын) добавил: - Учитель Марк, вы успеете уйти, мы не скажем, пусть хоть вырвут нам глаза… Но вас мы спасем, хотя бы и силой уведем!

- Постойте! – Марк остановился: воздуха не хватало в груди, что-то колючее сдавило сердце, и от влаги помутнело в глазах,- Погодите! Римлянин скажет, что им нужно от нас, может быть, я сумею договориться с ним о вашей судьбе…Может, я…

- Молчите! Молчите, Учитель, Марк! – Симон яростно блестел глазами, - У нас есть мечи, мы закроем вас телами, чтоб вы могли уйти, мы не выдадим вас на расправу!

- Они солдаты! – Марк задохнулся, прижал сухую ладонь к сердцу, оно подрагивало не в такт, - Они всю жизнь учились убивать, и на них доспехи! Что вы сможете сделать?!

- Учитель, мы сможем умереть за нашу веру!..

Римский командир вошел в пещеры: в алом плаще, что сейчас казался цвета запекшейся крови, в бронзовом нагруднике с изображениями орлов, он был красив, чернобородый и белозубый. И он сказал:

- Вы, трусливые рабы убитого бога! Я послан прокуратором по велению Августа! Прокуратор хочет найти источник ереси, но одурманенных ею слепцов он готов простить, ибо прокуратор милосерд! Мы оставим вас в покое, если выдадите нам вашего вождя! Если же нет – не надейтесь на пощаду! Мы перекрыли все выходы, ваш глава где-то тут, среди вас!

Молчание было ему ответом. Где-то в задних рядах заплакал ребенок, христиане смотрели на солдат и никто, ни один не ответил. Но римский десятник и ожидал этого.

- Сервий, вперед! Ты знаешь, что делать! – приказал он.

Единым, слаженным движением солдаты выхватили мечи и направили на пленников, самый рослый, со шрамом на щеке, за руку вырвал из толпы женщину и приставил клинок к ее горлу. Покрывало упало с ее головы, и рыжие локоны разметались по плечам.

Рядом с Мраком застонал Симон, узнав свою Руфь. Живот женщины под просторным платьем видимо круглился: она была на седьмом месяце.

Римлянин с усилием изобразил улыбку:

- Ну, что? Сначала она. Потом следующая. Или ребенок. Потом еще – пока кто-то не скажет. Их кровь падет на вас, не боитесь за свои жалкие души?!

Он поднял крепкую кисть с серебряным браслетом:

- Я буду считать до пяти. Потом она умрет. Один…

Христиане забормотали молитвы, кто-то опустился на колени, женщины заплакали: все любили Руфь.

Марк вздохнул глубоко и свободно, и почувствовал себя как человек, которому пришел срок отдать давний, мучительный долг.

- Симон, прощай. Любите друг друга…Назови сына Исааком, а если Бог даст дочь – Тавифой.

Прежде, чем тот успел что-то сделать, старик отнял у него свою руку и вышел вперед. Поглядел в лицо десятника (как римлянин был похож на молодого Львиную Гриву!) и сказал:

- Воин, видишь, я здесь, теперь отпусти ее! Люди не виновны, один только я учил их новой вере, я и буду держать ответ!

И, повернувшись к молчащим собратьям,сказал:

- Благословляю вас, дети! Живите мирно, и молитесь о моей грешной душе!

Римлянин опустил руку:

- Римский гражданин держит свое слово! Отпусти ее, Сервий! Как тебя звать?

- Марк. Когда-то меня прозывали Львиная Грива, – старик кротко улыбнулся. – Я сам был солдатом, как ты.

- Пойдешь с нами, Марк. А вы – расходитесь! Чтоб больше тут не было беззаконных собраний! Вон отсюда все!

4

Марк знал, куда его ведут, и шел спокойно и размеренно.

Вверх, по уступам известковых гор, подымалась маленькая процессия. Ветер теребилкороткие алые плюмажи на золотистых шлемах солдат, хлопал серыми военными плащами.

Десятник шагал рядом, и его новые сандалии скребли о камни. Он спросил, заслоняясь от ветра ладонью:

- Скажи, старик, ты ведь понимаешь, зачем мы взяли тебя? Я не хотел бы применять силу.

Марк ответил, не запнувшись:

- Я служил в войске Ирода Великого. А нынешний кесарь, говорят, похож на него. И я знаю, что значит приказ для солдата. Тебе не понадобится насилие.

- Да, но приказ кесаря говорил только о нераскаянных христианских вожаках, об упорствующих. Солдат солдата всегда поймет, я гляжу, ты добрый и смелый человек. Прокуратору ведь тоже не нужна лишняя смерть - к чему? Если бы ты отрекся от своей нелепой веры в Распятого, клянусь Громовержцем, я бы отвел тебя к нему и свидетельствовал бы в твою пользу.

Прокуратор любит умных собеседников, он подарил бы тебе жизнь, а может, и принял бы на службу…Право, что ты потеряешь, единожды поклонившись Юпитеру? Ты же старик, ты понимаешь истинную цену словам. Решайся! У тебя мало времени, вот и вершина!

Они вышли на плоскую верхушку горы, без травинки, без кустика. Солдаты встали недалеко от обрыва, придерживая плащи, иные глядели на старика с жалостью. Сервий подвел Марка к самому краю. Десятник стал чуть поодаль.

Откуда-то из пропасти, потянуло холодным, горьковатым ветром, солнце почти погрузилось за горизонт, и последние розовые лучи подсветили Марка и его палачей, как будто кто-то направил на них свой взор издалека.

Солнце согрело щеки старика, и Марк с удовольствием втянул в грудь разреженный, сухой воздух. От солдат несло потом, где-то стрекотал кузнечик. Кузнечик на такой высоте? Наверное, то просто кровь отстукивала последнюю минуту в его старых ушах. Марк улыбнулся и сказал:

- Воин, ты хочешь спасти мою ненужную жизнь? Благодарю. Но что я скажу, когда все же предстану пред Ним? Что предал, убоявшись всего лишь смерти? Я уже стал когда-то предателем тех, кого любил, тогда тебя еще не было на свете. Теперь я плачу за все. Делай, что тебе сказано, но отречься я не могу. Это все равно что снова пытаться поразить Его в спину…Помни, я не виню вас. Пусть помилует вас Господь!

Командир молча кивнул солдату и отвернулся. Что-то попало ему в глаз, песчинка, должно быть.

Здоровяк Сервий положил руки на тощие плечи старика, и толкнул его вниз. В последний миг ему послышалось, будто казнимый сказал про себя:

- Я тоже заждался, брат мой… Я иду…

И прошептал какое-то женское имя.

Он падал долго, все уменьшалась серая фигурка, и вот пропала в черной вечерней глубине ущелья. Римляне постояли еще немного, потом раздалась команда, и они пошли вниз.

Солнце закатилось, и нежный розовый отсвет погас.

Марк стоял среди благоухания и белого света, с удивлением глядя перед собой, хотя теперь это простое слово «глядеть» не подходило, он воспринимал все совсем иначе, глубоко и со всех сторон. А его старое тело – что же, оно так и осталось где-то внизу, и эта пустая оболочка больше не занимала его, как мотылька не занимает судьба оставленной куколки: все позади, и крылья готовы нести его куда угодно.

Кто-то сказал ему:

- Дети Еврафы стали мучениками за Христа, и пребывают ныне в Его обители. Они простили тебя, и все, все до единого, просили за тебя, ведь здесь они мудры, как взрослые, и добры, как дети.

И ему открылось: сотни улыбающихся лиц в облаках, а среди них и те, кого он хотел спасти и не смог тогда…

Издалека к Марку летели (а может, плыли, как листок в ветровом потоке) те, кто покинул его так давно, и все было хорошо, и маленький брат улыбался ему сквозь солнечные лучи, теребя свой белый поясок, а девочка с тяжелым шероховатым кувшином выходила на берег хрустальной, холодной реки.

Ни нубийских стрел, ни камня посреди бешеной воды – не было никогда. В мире не могло быть смерти, только дорога в один конец, но как всякая дорога, в конце она приводила к дому, а там ждала мама и отец.

Разве может быть что-то проще?

И они не расставались более.

И Я знаю, что заповедь Его есть жизнь вечная. И так, что Я говорю, говорю, как сказал Мне Отец.

Иоанн. Гл. 12, стих 50.

Май-июль 2006 г.

[1] Древнее название Вифлеема.

[2] Тавифа по еврейски – серна.

[3] Античное название жирафа.

[4] Еврейское проклятие.

[5] Здесь имеется в виду различие в текстах Евангелия от Иоанна и прочих, можно предполагать, что тяжелый крест несли и Симон Киринеянин, и Иисус на разных участках пути. Но автор не может что-либо утверждать определенно.