Странные человечки. Страннейшие

Тьма моргнула изумрудной точкой. Потом еще раз и снова – этак игриво, многообещающе. Яркие цифры зеленовато подсвечивали сумрак с угольно-черного табло электронных часов, крепко слипшись в два числа - двадцать три и пятьдесят девять. А точка промеж них моргала, отмеряя секунды и будто подначивая Мухина: «Скоро, совсем скоро все случится. Или не случится. Что скажешь, Мухин?». Но тот молчал, крепче сжимая лом. Гладкий, отшлифованный грубыми ладонями металл нагрелся и противно щекотал кожу нервной испариной, липкой, словно клей или сопли. Бр, гадость!

Мухин сплюнул в пыльную мглу. А ведь так хорошо все начиналось… Еще на прошлой неделе шурин передал канистру малиновой браги и поздравления с наступающим. Мухин в ответку передал тому именной нож с наборной ручкой, который ему сделали на заказ ребята с арматурного за то, что он, работая по ночам, расчистил им подвал под новую раздевалку с душевой. Хлама там было столько, что другой бы мигом спину сорвал, но Мухин не зря свой хлеб ел – в касте разнорабочих с детства учили, как правильно тяжести таскать или, там, ломом орудовать. Та еще наука, как любил говорить старик Ерофеич.

Помощник машиниста ухватил сверток с подарком, понимающе кивнул, когда Мухин показал фото шурина и название станции, на которой тот выйдет к дизельэлектроходу. Потом промасленный железнодорожник прогавкал что-то на своем языке и вскарабкался в гудящую утробу огромного тягача. Хотелось бы Мухину знать, какие места проезжают эти счастливцы. Только, кто ж ему расскажет! Каждая каста имела свое общежитие, столовую и говорили все промеж себя на особом, своем языке. Машинисты не понимали разнорабочих, кузнецы считали полной тарабарщиной речь крановщиков, а стропальщики… Этих гадов Мухин особо ненавидел.

Он тогда едва писать-считать научился, стал на работу выходить. Тяжко поначалу было, как и всем, а эти скачут по штабелям, крюки цепляют, да командуют крановщиками. Заметили, с какой завистью Мухин за их маневрами наблюдает, ну и подозвали его жестами. Хочешь, мол, с нами работать? Тот и закивал, как дурень. Дурень и есть – те только подшутить хотели. Показали, чтоб крюки держал. Мухин ухватился, а те скомандовали что-то по рации, кран его и вздернул кверху. Висел долго, кричал, уговаривал, а те внизу, знай, хохочут. Зеваки собрались, все по-своему лопочут, да подхихикивают. Мухин глянул вниз – мелкие все, словно тараканы. От высоты аж дыхание стиснуло, а пальцы сжали крюки со всех сил. Только сил-то надолго не хватило – свалился Мухин вниз. Хорошо, бетон еще не схватился – принял мягко, но ногу Мухин все одно сломал. Так и хромал с тех пор. Нет, с чужими не особенно разговоришься. Только диспетчера и начальники несколько языков знают, но те всегда особняком держатся и чирикают на своем наречии, будто тебя и рядом нет. Разве что скомандуют чего коротко и опять нос кверху.

Как Ерофеич говорил, что коль уж родился, да за лом с ведром ухватился – так с ними по жизни и прокатился. Из своей касты не выпрыгнешь, хоть ты лопни. А еще старик рассказывал, что кругом все одно и то же. Ты, говорит, еще попробуй до конца нашего участка добраться, а там другой участок с десятками цехов, дальше третий и так еще много раз. Потом, говорит, совхозы и скотобазы, а там и край Земли. И никто, говорит, ничего тебе не расскажет, хоть ты все языки выучи. Те же машинисты с дизельэлектроходов, до границ участка доезжают, в тупик упираются, а там все, что в наших цехах наработали, перегружают на другие составы и везут на следующие участки дальше обрабатывать. И везде все одинаково – дым, пар, грохот и пыль до небес. Примерно это же Мухину учителя рассказывали. Только они еще говорили про море, и что Завод делает все для дамбы, которая нужна, чтобы море за край земли не вылилось. И что все обязаны знать свое место. А то захочется Мухину на море, потом Ерофеичу, Хлюпову, Козлобородько и всем-всем – Земля накренится под весом толпы и море-таки выльется в пустоту.

Мухин вздохнул и попытался отогнать грустные мысли, напомнив себе, что сегодня ночью наступит Новый год, а у него теперь есть, чем любимую жену угостить. Он нарочно выплеснул под ноги немного смазки из ведра, чтобы на обратном пути протереть вязкой глянцевой жижей сапоги. Бабам нравятся парни в начищенной до блеска обуви. Проходя мимо ставка, Мухин замешкался. На него вообще под Новый год накатывало что-то – не то тоска, не то, наоборот, тихая радость какая-то. Не мог он в такие моменты в себе разобраться. Вот и сейчас вспомнил, как с женой тут познакомился. Давно это было, на масленицу, когда старые покрышки жгли у воды. Несмотря на копоть и ночную тьму, он ее сразу разглядел в отблесках пламени и решил, что это его баба. Так оно и вышло.

А память все гнала его дальше. Вот он уже мальчишка и с другими пацанами ныряет в ставок, несмотря на жуткую вонь, исходящую от воды. А вот они с друзьями лепят грязевиков к новогоднему празднику. Фигуры из комьев липкой грязи выходили презабавные, но вот оттираться потом приходилось долго. Зато было весело, и верилось, что мир вокруг огромный. Оказалось, что вокруг огромный Завод. Дым, пар, грохот, огонь и пыль до небес. А еще усталость, боль в мышцах и костях, ночные судороги, да кашель по утрам. Мухин вдруг разозлился и решил пнуть грязевика, слепленного неумелыми детскими руками. Хорошо, что перед этим успел ведра поставить. Грязевик зарычал и угрожающе пополз в сторону Мухина. Тот не на шутку перепугался, не сразу поняв, что перед ним перепачканный котельный мазутчик, который всего лишь раньше времени решил выпить в честь праздника, удобно устроившись в компании грязевиков на берегу ставка.

Вот ведь, напугал, сволочь! Но Мухин не мог на него злиться. Он, может, и сам бы сейчас рядом валялся, но жене обещал…, а еще дочь. Замечательная маленькая принцесса его совершенно озадачила. Неделю назад он подарил ей удивительную картинку, которую нашел среди хлама в подвале арматурного цеха. Маленькая прямоугольная картонка, а на ней… Нечто совершенно изумительное – ночь с частыми звездами по всему небу, пушистые деревья, укрытые сверкающим белым покрывалом, уютный домик со светлым окошком и прозрачным дымком над куцей трубой. Даже грязевик на той картинке был белый и красивый, а ведро на его голове сияло отражениями звезд, не ведая ни пятнышка мазута или мастики. Ерофеич объяснил Мухину, что так выглядит снег.

Этот самый снег раньше случался под Новый год и делал все красивым и чистым. А теперь он остается в небе, а через туманы из копоти и горячих цеховых газов проникает лишь стылая слизь жуткого трупного цвета. Ерофеич даже похвастал, что как-то в молодости видел снег, когда в зиму на целый день электричество кончилось. Тогда дымы рассеялись ненадолго и… дальше Ерофеич прекратил рассказ, безуспешно пряча слезы от товарищей. В другой раз все посмеялись бы над слабостью старика, но теперь каждый молчал. Никто даже не хмыкнул. А Мухин позавидовал удивительному опыту старого работяги. Потом сам вспомнил, как однажды кончилось электричество. Он видел обугленный труп экскаваторщика, который ковшом зацепил провода, соединив их пылающей дугой ослепительной вспышки. Но тогда было лето и цеха не остановились – подключили запасную линию.

Мухин нервно сглотнул, моргнув в ответ на подмигивание зеленой точки. Вот и еще одна секунда растаяла без следа, словно снег, которого он так никогда и не увидит. Снег. Белый, пушистый и с холодным дыханием праздничной свежести. Когда он пришел в детский блок и спросил дочку, что она хочет в подарок, та показала ему на замусоленную детскими пальцами картинку и прощебетала о своем желании увидеть снег. Откуда она узнала? Видать, кто-то из воспитателей был ровесником Ерофеича и таким же болтливым к тому же. Мухин не мог отказать малышке, и согласно кивнул, надеясь, что ребенок забудет о своем наивном желании, когда получит кулек с конфетами и пряниками.

Однако, взгляд девочки неотступно преследовал Мухина. А за ним последовали тяжелые мысли, которые давили книзу чугунными плитами. Ведь и сам Мухин, и его родители и все, кого он когда-либо знал, ничего, кроме своего участка не видели. Да, он огромен, но всюду одно и то же – копоть, вонь, усталость и тяжелый труд. И от этого не сбежать. Детство – всего лишь мгновение, но оно остается с каждым до самой смерти. У Мухина самое яркое воспоминание – купание с друзьями в зловонном ставке. А ведь хотелось бы, чтоб, как на картинке – пушистый снежок, яркие звезды и прозрачный воздух новогодней ночи. Во всем этом было обещание счастья. Нового, яркого и сияющего, такого, каким оно видится лишь в детстве. Дочка вырастет и что она будет помнить?

Мухин гнал от себя эти мысли, как тараканов от мешка с сахаром, но те с той же тараканьей настойчивостью возвращались снова и снова. Наконец, в голове сама собой родилась простая, но пугающая схема: провода, железяка, вспышка… А потом электричество кончится и все увидят снег, а еще обугленный труп Мухина. Хотя, вдруг он возьмет, да и выживет? Ведь экскаваторщику могло не повезти, а Мухин счастливчик – не убился ведь тогда, когда с крюков сорвался. Но труп экскаваторщика назойливо пугал своей обожженной безысходностью. Мухин тяжко вздыхал и продолжал работу. В конце-концов, живут же все без снега. Проживет и дочка, подрастет и станет, как мать, открывать бочки с едкими химикатами. Среди все тех же дымов, испарений и теней, что лопочут на незнакомых языках, глядя сквозь тебя. Потому что и для них ты – всего лишь тень среди заводской копоти. Нормальная жизнь. Как у всех. Мухин всхлипнул и крепче ухватил тяжелый лом.

***

Изумрудный глаз подмигнул снова. Мухин начал вести отсчет секундам сразу, как только правая цифра из восьмерки обернулась в девятку. Зеленые вспышки маленькой точки стали прогонять последние секунды старого года и остатки его, Мухина, мгновений. Сорок пять, сорок четыре… Он понял, что электричество надо ломать в нужном месте – в большой желтой будке, к которой сходятся провода. Тридцать девять, тридцать восемь… Дверь была заперта, но лом – универсальный ключ от любых замков. Сумрак гудел от напряжения. Электронные часы на стене тускло высвечивали крутые бока трансформаторов и ленты электрических шин, звенящих от бегущих по ним токов. Тридцать, двадцать девять… Людей не было, и это хорошо – Мухин, и впрямь, счастливчик. Пятнадцать, четырнадцать… Мухин надеялся, что любимая простит его, пусть и не сможет понять. Двенадцать, одиннадцать…

А это страшно. Очень страшно! Мухин сжал лом дрожащими пальцами и прицелился. Если бросить и отпрыгнуть подальше – есть шанс. Семь, шесть… Кого он обманывает? Никаких шансов. А может, это был всего лишь сон? Серый и скучный, про дым, грязь, вонь и усталость. А теперь он проснется, обнимет жену, поцелует дочь… Пять, четыре… Нет, это конец. Вспышка боли и вечная тьма. А может, просто уйти? Три.. Никто ведь не узнает. Два, один…

С Новым годом, дочка…

***

Мухина-младшая была счастлива. Это лучший праздник в ее жизни. Ночью, когда дети в блоке не спали, надеясь подсмотреть, как приходит Новый год, вдруг кончилось электричество. Воспитатели принесли свечи, а снаружи бегали люди с факелами. Очень красиво. А утром… она увидела белые пушинки, которые падали с неба. Электричество уже вернулось, небо опять затянул дым, а цеха дышали горячими парами, но девочка успела поймать рукавичками несколько снежинок. Одну даже попробовала языком – это было щекотно и колюче-прохладно.

Теперь Мухина-младшая без устали теребила маму за рукав, спрашивая, когда же придет Мухин-папа. Ей не терпелось похвастать перед ним своими новогодними приключениями. А еще она вырезала для него из бумаги снежинку – такую же красивую, как та, что спустилась с неба ей на ладонь.