Странные приключения Элмо и Мэйсона

Я обманываю маму.

Мне ужасно стыдно, но я ничего не могу с этим поделать. Совесть вгрызается в моё сердце всякий раз, когда я это делаю, но у меня нет ни сил, ни достойной причины изменить новой привычке.

Как бы то ни было, всё шло своим чередом. Мама ни о чём не подозревала, а меня ни разу не ударило молнией во время похода в церковь.

Сидя на подстилке из сухих листьев под неухоженным кустом жимолости, я расправил газету недельной давности и углубился в чтение.

Это моя вторая ложь. Мама не понимает, зачем мне нужны газеты. Считает чтение прессы занятием исключительно для мужчин. Не для двенадцатилетних мальчиков, а именно к этой категории я имею несчастье принадлежать. И чтобы получить возможность читать газеты, пришлось выдумать, будто это мне нужно для учёбы. Якобы новости о современной политике помогают мне лучше понять историю. Мама не разбиралась ни в том, ни в другом, поэтому, не заподозрив подвоха, поддержала мою затею, и уже второй месяц я получаю желаемое. С небольшим опозданием, но это неважно.

К слову, я действительно интересуюсь политикой. Но более жадно я проглатываю статьи о загадочных происшествиях, громких судебных разбирательствах и удивительных изобретениях. С особым трепетом открываю странички с криминальной хроникой и веселья ради изучаю объявления, которые дают читатели. Один джентльмен просил помочь в поисках сбежавшего африканского питона по кличке Сырок, а некая дама приглашала на работу компаньонку, чтобы было нестрашно ходить к зубному врачу. Каких чудаков только нет! Радует, что они хотя бы безобидные в отличие от всяких маньяков. Вот Убийцу банкиров до сих пор никак не могут найти.

На сей раз «Блумсайд-Таймс» порадовала меня большой статьёй о грядущей выставке динозавров в Музее естественных наук. Публике предстояло увидеть кости и окаменелые яйца доисторических ящеров, а также выслушать несколько увлекательных лекций от известнейших археологов. Вот бы мне туда поехать! Или это чересчур яркое событие для моей скучной жизни?

Я вздохнул и погладил вернувшую меня в реальность занывшую ногу.

А это моя первая и самая главная ложь. Признаюсь, довольно часто я страдаю от болей в левой ноге. Полтора года назад я сломал её, когда упал с лошади, и с тех пор не могу ходить без трости. Ложь моя заключается в том, что я ничего не говорю маме про боль. Если она узнает, что иной раз я не могу спать, потому что лежу в кровати, зажав между зубами платок, лишь бы не завыть на весь дом, это разобьёт ей сердце. А оно и так у неё хрупкое: после всех невзгод здоровье единственного выжившего ребёнка стало для неё смыслом жизни.

Я внимательно разглядывал группу археологов на фото, когда услышал бодрый жеребячий топот.

– Принц! Ты невыносимый пёс!

Рыжий корги положил добычу передо мной и звонко гавкнул. У всех собаки как собаки, а он то и дело мне что-нибудь приносит. Причем выбирает не какие-нибудь там палки, а находит вещи посерьёзнее, будто в сорочьем гнезде воспитывался. Только на этой неделе притащил гнутую ложку, дамскую соломенную шляпку и уродливую фигурку жука, явно оторвавшуюся от чьей-нибудь безвкусной броши. В итоге ложка отправилась в помойку, в шляпке мама признала головной убор племянницы викария, и она была возвращена хозяйке, а жук так и остался невостребованным. Даже наша экономка, миссис Пиллоу, не положила на него глаз, хотя её шатлен в виде выпускающего паутинки паука был притчей во языцех.

На этот раз Принц разжился маленькой складной подзорной трубой. Я с искренним интересом вертел предмет из золотистого металла и боролся с искушением раздвинуть его и посмотреть в линзу. На корпусе были искусно выгравированы тигры и слоны, придававшие трубе флёр приключений. До чего славная вещица! И как, наверное, хозяину будет обидно обнаружить пропажу.

Улыбаясь фирменной улыбкой корги, Принц сидел и смотрел на меня, явно рассчитывая на похвалу.

– Надо вернуть. Где взял?

Естественно, Принц не ответил. И тем более ничего обратно относить не собирался.

Однако нести находку домой не пришлось. Я заметил, как в нашу сторону идёт соседский мальчик, сын вдовы Харди. По виду мой ровесник, со встрёпанными чёрными волосами, немного небрежно одетый, будто мать не заботилась о его внешнем виде. Я частенько замечал его во время своих, если так можно выразиться, прогулок. И, чего уж греха таить, я откровенно завидовал, глядя на то, как он лазает по деревьям, уходит далеко за горизонт или ползает в траве с лупой и записывает какие-то свои наблюдения в маленькую книжечку. Иногда наши взгляды встречались, и он рассматривал меня не менее увлечённо, чем птицу или полевую мышь. Но никогда не подходил ко мне, хотя я был уверен в том, что у него здесь нет друзей. Вряд ли стеснялся. Кому охота играть с калекой?

– Твоя собака утащила у меня кое-что, – без приветствия заговорил он лёгким баском. – Я могу забрать свою вещь?

И руку протянул. Загорелую, всю в мелких царапинах, будто с кошкой возился. Принц протестующе гавкнул.

– Извини, Принц любит бегать по округе, а мне трудно его контролировать, – я с некоторым сожалением вернул чудесную трубу. – Меня зовут Элмо.

Не знаю, зачем ляпнул последнее. Должно быть, совсем рехнулся от одиночества.

– Мэйсон, – представился мальчик и, присев на корточки, потрепал пса между ушами. Тот охотно принял ласку от чужака и полез за добавкой. – Твой Принц либо мнит себя спаниелем, либо был отъявленным вором в прошлой жизни.

– В прошлой жизни?

– Ты никогда не слышал о реинкарнации? Некоторые народы и отдельные люди верят в то, что после смерти душа может возродиться в другом теле. Один буддистский монах прочитал мне об этом целую лекцию и при этом уверял, что в прошлой жизни был добропорядочной сороконожкой.

– Чушь какая-то, – на миг забыл я о вежливости.

– Ну почему же? Во время медитаций ему было трудно усидеть на месте, а найти его всегда было проблемой: всё время бесцельно ходил по территории монастыря. По-моему, у него даже мозги от насекомого остались.

Новый знакомый нравился мне всё меньше, и сожаление о несостоявшейся дружбе сходило на нет. Фантазии Мэйсона были уж слишком… невероятными.

– Больше не теряй вещи, – сказал я, намекая на конец беседы.

Он коротко рассмеялся.

– О, эту трубу я теряю уже во второй раз. Впервые я её лишился, когда по приезду в Калькутту у меня украли чемодан. Вот это была досада! Один, в незнакомом городе, и сразу попал в такую историю.

Врун. Даже слушать неприятно.

– Да, ребёнку, наверное, нелегко в такой ситуации, – буркнул я, жалея, что не могу по-быстрому распрощаться и уйти.

Мэйсон почесал переносицу.

– Семнадцать лет… Не такой уж и ребёнок. Хотя да, многих тогда раздражал юнец, поднявший на уши всех, но всё-таки добравшийся до вора.

А мне ещё стыдно за свою ложь! Неудивительно, что этот чокнутый всегда ходит тут один. Кто будет дружить с таким бессовестным лгуном?

– Иногда приятно с кем-нибудь поболтать, – неожиданно заявил он, вытягиваясь в полный рост. – Пока, Элмо.

– До свидания.

Я тоже был бы непрочь пообщаться с ровесниками, но кандидатура Мэйсона перестала меня привлекать.

За полдником мама сообщила неожиданную новость. Миссис Харди наконец-то дала положительный ответ, и она с сыном придёт к нам на обед. Вот уж радость! Для меня не было секретом, что мама давно стремилась нанести соседский визит бедной вдове или же пригласить её к нам, но как же мне не хотелось общаться с этим Мэйсоном. Возразить я ничего не мог, лишь изобразил вежливую заинтересованность в мероприятии и с терпением мученика приготовился к долгой пытке.

Гости прибыли в поместье в назначенное время. В этот раз Мэйсон выглядел гораздо опрятнее, чем утром, однако это никак не повлияло на мою нелюбовь к нему. Его мать же произвела на меня достаточно приятное впечатление. Симпатичная шатенка, она была одета в фиолетовое, почти чёрное платье сдержанного покроя, и держалась скромно и вместе с этим приветливо. Не удивлюсь, если мама так и представляла себе живущую затворницей вдову.

– Какой большой дом, – Мэйсон отошёл от любезно воркующих женщин и активно закрутил головой.

Дом у нас и впрямь был впечатляющий. Полгода назад Хепбурн-Хаус достался маме от её дяди Теда, и я сам долгое время пребывал в неописуемом восторге от огромного поместья. Правда, этот самый восторг заметно утих, благодаря ворчливой миссис Пиллоу и моей несчастной ноге. Мало что исследуешь, когда двери заперты, а ступени на лестницах будто созданы для моего наказания.

– Сколько здесь комнат? – спросил гость, как мне показалось, бесцеремонно.

– Без понятия.

– Когда его построили?

– Вроде 15-16 век… Не знаю.

– Здесь много привидений?

– Не видел ни одного.

Мэйсон задумчиво потёр мочку уха.

– У тебя есть игрушки? Солдатики, лошадки, прочая дребедень?

Признаться, я слегка поразился такой резкой смене темы. Сначала его якобы интересует памятник архитектуры, теперь – более приземлённые вещи.

– У меня ничего нет. Я вырос и ни во что не играю, – ответил я жёстко.

Даже если бы у меня что-то и было, ни за что бы не подпустил Мэйсона близко.

Тот сделал вид, что не обиделся.

– Чудненько. А у тебя есть книжки про пиратов и индейцев?

– Не люблю читать, – я слукавил, лишь бы он отвязался.

– Я часто вижу, что ты читаешь газеты.

Он ещё и следит за мной!

– Потому что… Потому что мне больше нечем заняться.

Отчасти это было правдой, и от осознания своей никчёмности мне стало ужасно обидно. Захотелось уйти в свою комнату, лишь бы не видеть этого любопытного мальчишку.

Его взгляд упал на мою ногу. Внешне в ней не было ничего необычного, но от людей не укрывалось то, что я хромаю, как привокзальный попрошайка. Да ещё эта трость…

– Элмо, ты сам должен решать, что ты можешь, а что нет.

Ещё год назад я бы расплакался, два года назад – убежал бы, но теперь я не мог вести себя как ребёнок. И при этом не умел вести себя как взрослый.

Я просто промолчал.

Двенадцать лет – ужасный возраст для званых обедов. Ты слишком большой для того, чтобы сидеть за детским столом, а взрослые неохотно сажают тебя рядом с собой и обращают на тебя внимание не более чем на декоративную собачку.

За обедом наши мамы окончательно спелись и, похоже, были довольны друг другом. Одна начинала тему, а другая тут же подхватывала. И не сказал бы, что эти темы мне нравились.

– У вашего сына хороший аппетит, – умилилась моя мама, глядя на то, как Мэйсон старательно, и при этом искусно соблюдая этикет, уминает второе блюдо. – А моего Элмо иногда не заставишь что-нибудь съесть. И меня это беспокоит, потому что все доктора говорят, что ему сейчас нужно хорошо питаться. Он ведь растёт.

От накатившего чувства унижения у меня в горле возник ком. Мама так предательски восхищалась чужим сыном, что я пожалел о том, что вообще появился на свет. Куда мне, человеку с аппетитом сонной курицы, тягаться с волчьей прожорливостью Мэйсона?

– Не переживайте, миссис Спелдинг, – ответила миссис Харди добрым, мелодичным голосом. – С вашим мальчиком всё в порядке, ему только надо больше гулять. Мэйсона обычно в дом не загонишь, поэтому он успевает, как следует, проголодаться.

– Надеюсь, скоро Элмо будет почаще бывать на свежем воздухе, – воодушевилась мама. – Вчера я получила ответ от доктора, которого мне посоветовала супруга моего кузена Майкла. Он готов принять нас и назначить лечение. Ах, неужели нашим мучениям наступит конец!

В отличие от мамы, я не был настроен так же оптимистично. Предыдущий доктор сказал, что хромота никуда не денется и, вероятно, даже ухудшится, потому что я расту, и кости якобы деформируются.

После десерта мама повела новую подругу осматривать жилые комнаты, а мне велела «развлечь мистера Харди». Вот уж действительно, когда мои мучения закончатся?

– Послушай, я буду говорить прямо, – заявил Мэйсон, стоило нам остаться вдвоём в коридоре.

Отлично. Сейчас он признается в том, что ему со мной скучно, и мы разойдёмся.

– В последнее время здесь случалось что-нибудь, что обычные люди называют необычным?

Его вопрос снова сбил меня с толку.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну какие-нибудь странные явления.

– Я не понимаю, о чём ты.

– Молодые люди, – прокряхтел кто-то совсем рядом с нами. – Вы не могли бы вести беседы где-нибудь в другом месте? Я только вздремнул.

Мэйсон плавно повернулся на голос. Я же перед этим вздрогнул.

На нас пялился старик, развалившийся в кресле. Всё бы ничего, только кресло и старик были нарисованными! Я столько раз проходил мимо этого портрета, но и подумать не мог, что он живой!

– Прошу прощения, сэр. Нам очень жаль, мы не хотели вас побеспокоить, – церемонно сказал Мэйсон, словно каждый день разговаривал с портретами, и повернулся ко мне. – Вот, например, это я и имел в виду.

Я не мог поверить своим глазам. Сильно ущипнул себя за руку, но видение не исчезло. Ворча, старик ёрзал в кресле, как ни в чём не бывало.

– Этого же не может быть!

– «Не может» и «не должно» это разные вещи, – поправил меня Мэйсон. Да ещё таким тоном, каким говорят: «Только посмей меня перебить». – Я попрошу тебя соблюдать спокойствие и расширить границы своего обывательского восприятия действительности. Ты видел скарабея?

Нет, он точно меня с ума сведёт!

– Какого ещё скарабея?

Он закатил глаза, будто я представлялся ему последним идиотом.

– Утром я провёл эксперимент и выяснил, что твоя собака ворует вещи…

– Не ворует, а берёт, что плохо лежит, – неуклюже попытался я обелить Принца.

– Неважно, как ты это характеризуешь. Главное, что теперь я на все сто процентов уверен, что собака принесла скарабея сюда. Ну-ка, вспомни, было ли среди его находок нечто подобное?

Мозги не подвели меня.

– Жук! Да, Принц притащил недавно фигурку. Такая чёрная, противная, но мама не разрешила слугам её выкидывать, пока не найдётся хозяин.

Мэйсон артистично вскинул руки.

– Я нашёлся! И это не просто жук, а священный скарабей, которого я привёз из Долины Царей. Штука, скажу честно, своенравная. Обладает способностями оживлять всё, что ей приглянётся.

Удивительно, но теперь его фантазии перестали мне казаться глупыми выдумками. Как тут не поверить, если портрет напротив сцеживает в кулак зевок?

– Невероятно… Это что, магия? Но это же нереально, больше на сказку похоже!

Хмыкнув, Мэйсон достал из-за пазухи записную книжку и вырвал из неё листок. Повертел им перед моим носом.

– Таким ты видишь мир. Плоским и простым. А на самом деле, – он смял листок и вложил мне в руку, – он объёмный и многогранный.

Я покатал в ладони несовершенный шарик. Столько углов, ямок, и все такие разные. Вроде всё понятно… Но как это смело – сравнивать мир с листком бумаги.

–У скарабея отвратительное чувство юмора. Например, он может запросто оживить привидений, а им это вряд ли понравится.

– Почему?

– Как почему? Летаешь себе тихонько по дому, никого не трогаешь, размышляешь о превратностях бытия и тут – на тебе! Начинай всё сначала.

Ну и ну. Под таким углом я бы не додумался смотреть на эту ситуацию.

– Я должен найти скарабея, пока не стряслось беды, – тихо и серьёзно произнёс Мэйсон. – К сожалению, ты не очень хорошо знаешь этот дом, а мне бы не помешала помощь.

Упоминание возможной беды только подстегнуло меня к действиям.

– Я готов. Что нужно делать?

Наш странный сосед расплылся в улыбке.

– Прекрасно, мой юный друг. Надеюсь, в твоей трости спрятан стилет?

Последнее слово, как бильярдный шар, выбило у меня из головы мысль о его снисходительном обращении.

– Э… Нет. У меня трость самая обычная.

– Жаль. Ну ничего. Может, всё пройдёт мирно. Предлагаю начать поиски прямо отсюда.

– Я могу спросить, куда положили жу… скарабея.

Скривившись, Мэйсон покачал головой.

– Это уже не имеет значения, куда его положили. Меня волнует, куда он уполз.

Уполз?! Хотя можно было бы самому догадаться, что оживляющая предметы фигурка не будет сидеть на месте.

Мэйсон схватился за раму, подтянулся и, перекинув одну ногу внутрь картины, оседлал её.

– Так ты со мной?

Спрашивает! Раньше я и мечтать не смел о приключениях, а тут предстоит спасение собственного дома от волшебной штуки! Мэйсон помог мне перебраться в картину и ни слова не сказал о том, что я буду ему мешать или тормозить поиски из-за больной ноги. И его доверие бодрило настолько, что я почти не испугался, когда осознал, что действительно нахожусь внутри портрета.

Старик самозабвенно похрапывал в кресле у жарко растопленного камина и не обращал на нас внимания.

– Ты знаешь, какие картины висят в жилых комнатах? – спросил Мэйсон таким тоном, будто бы мы собрались на зауряднейшую прогулку. – Вряд ли скарабей дополз до закрытых помещений, он не любит препятствия.

– Может, не все, но многие я знаю.

– Чудненько. Идём.

Он спокойно подошёл к двери и открыл её. Снаружи нас ожидало серебристое марево. Без объяснений мой проводник шагнул туда. Клянусь, мне стало не по себе от того, что он вот так просто растворился, но я всё равно пошёл за ним.

Никогда не видел ничего подобного! Огромная, всепоглощающая чернота! Лишь светятся перепутанные, как нити, серебряные дорожки, тянущиеся к хаотично висящим окошкам. Мэйсон стоял в нескольких футах от меня и, уперев руки в бока, разглядывал странный пейзаж. Промозглый ветерок играл с его волосами.

– Где мы? – осмелился я задать вопрос.

Говорил я тихо, но эхо усилило мой голос. Это было и жутко, и под стать удивительной локации.

– Чёрт его знает, – беспечно откликнулся Мэйсон. – Я называю это «Картинным лабиринтом». В книгах я пока не находил упоминания этого явления, так что, возможно, придётся первому его описать.

В задумчивости я опёрся на трость.

– Эти окошки. Это другие картины?

– Молодец, Элмо. Схватываешь налету. Итак, нам нужна картина, на которой изображены люди, или же существа, обладающие человеческой речью. Они наши свидетели, и кто-нибудь да видел, куда направлялся скарабей.

– А как же… – я проглотил невежливое в данном случае слово «старик». – Пожилой джентльмен?

– Сам же видел. Он постоянно спит.

Что ж. Логично. Может быть.

– Не волнуйся, – Мэйсон повернулся ко мне. – Это лишь с виду лабиринт кажется запутанным. На самом деле картины расположены так же, как и в нашем измерении.

Я огляделся, пытаясь смотреть на светящиеся окошки через призму подсказки. Ближайшее полотно слева от дремлющего старика – всего лишь посредственный морской пейзаж, на котором из живых существ только парочка чаек. Что справа, честно, не вспомню.

– Хм, – я указал пальцем на одно из окошек. – Если не ошибаюсь, это картина из малой столовой. «Рози пишет письмо любимому».

– Чудненько, – повторил Мэйсон. – Идём в гости к Рози.

Несмотря на то, что я отставал, он дождался меня, и в картину мы вошли практически одновременно.

Мы очутились в обставленной милыми вещицами девичьей комнате. Из открытого окна пахло цветущей весной. На краю письменного стола стояла расписная вазочка с веточкой, украшенной набухшими почками. А вот пухлощёкая мечтательница Рози куда-то пропала.

– Мадам? – Мэйсон крутанулся как волчок. – Похоже, ваша Рози дописала письмо и на крыльях любви понеслась в отделение почты.

Не успел я ощутить всю горечь досады, как услышал вдалеке женский голос.

– Кажется, она где-то здесь.

– Тихо, – Мэйсон порывисто залепил мне рот ладонью.

Причина его поведения обнаружилась сразу. В висящей напротив картине я увидел… свою маму и миссис Харди! Мама восторгалась круглым столиком, рассказывая, как прелестно мы с ней вдвоём за ним завтракаем.

Миссис Харди вдруг повернулась в нашу сторону, и с её лица пропала участливая улыбка. Женщина заметила нас в картине и, судя по наморщенному носику, ей это не понравилось. Мэйсон отпустил меня и демонстративно пожал плечами, как бы говоря: «Ну что поделать, так получилось». Его мама не менее демонстративно приложила ладонь ко лбу: «Как мне надоели твои выходки!». Он махнул на неё рукой: «Не обращай внимания, лучше поддержи разговор о французских солонках». Она показала кулак: «Ух, я дома тебе задам!». Эта пантомима продолжалась бы вечно, если бы моя мама не предложила своей новой подруге оценить узор на голубых панелях.

– Аманда, как же мне хочется поскорее увидеть ваш сад! – снова стала изображать восторженную соседку миссис Харди.

– Дорогая, я бы с радостью его показала, только он ещё не до конца приведён в порядок, – смутилась моя мама.

– Так даже лучше. Я люблю, когда всё естественно.

Щебеча так, как могут только женщины, они вышли из комнаты. Миссис Харди не отказала себе в удовольствии напоследок опять показать нам кулак.

Она даже ничему не удивилась. Страшно представить, что было бы с моей мамой, если бы она увидела меня в картине!

Мэйсон шумно выдохнул.

– Хорошо. В саду они нас точно не увидят. К тому же будут в безопасности… У вас же нет в саду скульптур? Статуй из Средиземноморья или гипсовых феечек? А то скарабею ничего же не стоит уползти на свежий воздух.

Едва представив маму, удирающую от каменных львов и гипсовых гномов, я содрогнулся. К счастью, быстро вспомнил, что такого у нас не водится.

– В фонтане высечены несколько фигурок лягушек.

– Если это не тропическая oophaga, то я спокоен. Так идём дальше? Твоя мама очень любит поболтать, но рано или поздно наступит вечер, и гостям придётся уйти. Кстати, вероятно, у тебя вялый аппетит, потому что вы принимаете пищу в голубом помещении. В природе не существует еды синего цвета, поэтому у тебя не появляется желания, как следует, поесть.

Если честно, темы о здоровье, правильном питании и сопутствующих вещах за месяцы лечения успели мне порядком надоесть. Так что, когда мы вновь вышли на серебряную дорожку, я поспешил перевести разговор в другое русло.

– Твоя мама даже не удивилась тому, что мы в картине. Наверное, скарабей часто по вашему дому бегает?

– Нечасто, – отрезал Мэйсон.

– По-моему, у неё хорошие нервы.

– Слишком хорошие, – откликнулся он совсем уж язвительно. – Вчера вечером сказала мне, что якобы видела, как скарабей побежал в сторону кладбища. Так я, как последний идиот, провёл там всю ночь! Нехорошо бы получилось, если бы хоть кто-то восстал из могилы, правда? В темноте я с вампиром подрался, пришлось потом извиняться.

Не пояснил, кому и перед кем пришлось приносить извинения.

– А утром, – продолжил Мэйсон, – она сказала, что пошутила, чтобы проучить меня за то, что не проследил за скарабеем. И призналась, что подозревает соседского корги. Однажды она вырвала у него из зубов свою туфлю и ещё слышала от кого-то историю, что он украл шляпку, кажется, у племянницы викария… Так, и куда идти дальше?

Мы остановились на развилке. Я принялся сосредоточенно рассматривать хаос из окошек.

– Вот эта, если не ошибаюсь, изображает Помпеи во время извержения Везувия.

– Не стоит туда соваться, – мигом решил Мэйсон.

– А эта… Или эта. Пикник аристократов.

– Чего гадать? Надо проверить.

Стоило войти в следующую картину, как меня едва не оглушил шум, который мне, в силу юного возраста, не с чем сравнить. Дикий, просто нечеловеческий рёв, в который сливались голоса тысяч мужчин! Громоподобные залпы орудий! Дым застилал всё вокруг, и от первого же вдоха я закашлялся. Где-то рядом чертыхнулся Мэйсон.

Я перепутал картины! Ошибся!

Кто-то схватил меня сзади и заломил руки за спину. Я вскрикнул от резкой боли, прострелившей плечи.

– Les espions! – гаркнули у меня над головой и куда-то потащили.

– Что?! – я почти не успевал осмыслить происходящее. – Мы не шпионы! Посмотрите, мы же всего лишь дети!

Я повторил по-французски, но меня толкнули, заставляя идти быстрее.

– Хорошо, что ты знаешь французский, – буднично начал рассуждать Мэйсон, которого так же грубо вёл солдат в красном мундире. – Я знаю только латынь, древнегреческий, идиш, хинди, шумерский, перевожу древнеегипетскую письменность и немного говорю на рыночном арабском.

Только толку от этого. Солдаты явно не были настроены общаться с полиглотами.

– Это картина из Велюровой гостиной. «Битва при Ватерлоо», – запоздало догадался я. – Куда они нас ведут? Хотят расстрелять?

– Возни много. Хотели бы убить, сделали бы это сразу, – хладнокровно расценил ситуацию Мэйсон. – Наверное, нас ведут на допрос к какому-нибудь генералу. А может, вообще к главному.

Вскоре мы увидели «главного». Легендарный Наполеон Бонапарт восседал на гнедом коне и равнодушно наблюдал за битвой в подзорную трубу. Его с почтением окликнули, и он нехотя перевёл на нас взгляд. Как бы я ни внушал себе, что это всего лишь персонаж из картины, меня пробрало до мурашек. Я не мог отвести глаз от неприветливого одутловатого лица. Игра в гляделки не продлилась долго. Наполеон поскакал к большой палатке, грузно спешился и вошёл внутрь. Нас повели следом.

Он поджидал нас, уже без знаменитой треуголки, стоя напротив покрытого картами стола. Велел солдатам выйти. То ли не видел в нас опасности, то ли посчитал, что лишние уши будут ему мешать.

– Мои солдаты приняли вас за шпионов, – гнусаво заговорил Наполеон с акцентом, похожим на итальянский. – Однако для шпионов вы слишком малы. Скажите, кто вас сюда подослал? Или же вас привело сюда детское любопытство? Мальчики любят войну.

Я всё ещё слышал гул и грохот за пределами палатки и понимал, что война мне определённо не нравится.

– Элмо, зеркало! Это выход! – театрально шепнул мой товарищ по несчастью.

Покосившись в угол, я заметил стоявшее там напольное зеркало. Оно было частично прикрыто тканью, скорее всего, чтобы не пылилось, а на верхушке торчала треуголка. Внутри зеркала что-то мелькало, но я не мог понять что.

Наполеон ударил мясистой ладонью по столу.

– Отвечать, когда я спрашиваю! Кто вас подослал?

– Никто, – невинно ответил Мэйсон. – Нам просто было любопытно посмотреть на вас.

Тот горделиво выпрямился.

– На меня?

– Конечно! Все только и говорят о том, какой вы старый, толстый и лысый коротышка. А вы на самом деле ничего. Не статный юноша с ангельским личиком, разумеется, но и не урод. Брюшко вас совершенно не портит, а симметричные залысины подчёркивают оригинальность чёлки.

Если бы не трость, я бы рухнул на месте. Теперь нас не расстреляют. Нас будут убивать медленно и со вкусом.

Даже в полумраке палатки было видно, что Наполеон густо покраснел, не выдержав хулы.

– Ах ты маленький негодник!

Справедливости ради, мы оба на его фоне не казались маленькими. Увы, справедливость всё равно не была на нашей стороне.

– Что ты делаешь? – шикнул я на Мэйсона.

– Импровизирую.

– Паршивая у тебя импровизация!

– Я принимаю только конструктивную критику.

На обстоятельный разбор времени просто не было – на нас гневались, и ещё как.

– Мелкие поганцы! Если вы не скажете мне правду, вам же хуже будет!

От страха я как язык проглотил. Не думаю, что ему бы понравилась правда о том, что он – образ с полотна, созданный патриотично настроенным художником англичанином.

– Похоже, Веллингтон не спешит нас спасать, – протянул Мэйсон. – Ну ничего. У меня новый план. Делай как я.

Он с прытью кузнечика рванул к зеркалу, сорвал ткань и накинул её на подскочившего Наполеона. Увы, этот трюк не деморализовал противника. Бесполезная тряпка оказалась сброшена пол.

– Да я тебя…

Наверное, Наполеон хотел задушить Мэйсона или оторвать ему голову, не знаю. Думать было некогда, и я без зазрения совести с размаху ударил тростью опального императора по затылку. Бух! Тело упало нам под ноги.

– Поздравляю, мой юный друг. Ты убил Бонапарта, и королева должна пожаловать тебе рыцарский титул.

Бонапарт что-то пробурчал про «чёртовых детей», намекая на то, что убил я его не насмерть.

– Элмо!

Мэйсон сграбастал мою руку и втянул за собой в зеркало. Хором вскрикнув, мы свалились на пол в Велюровой гостиной. Боли я не почувствовал, потому что приземлился прямо на своего спутника.

– Скажи, только честно, – он выполз из-под меня, – у вас есть ещё картины подобного толка? Кроме упомянутого извержения Везувия. «Варфоломеевская ночь»? «Жрецы майя приносят европейцев в жертву»?«Утро в догорающей чумной деревне?»

Я рассеянно покачал головой.

– Где-то был «Триумф Герострата»… Боже, да я почти ничего не знаю… Мэйсон, ты тоже это слышишь?

Если поначалу я принял отголоски шума за грохот битвы, то вскоре сообразил, что он доносится из соседнего помещения.

– Как будто слуги двигают мебель, – поделился догадкой Мэйсон.

– Миссис Пиллоу иногда сшибает вещи своим турнюром, но это не то. Там чужие, и это явно не туристы, которых она за деньги водит по поместью тайком от мамы и дворецкого.

Последние сомнения развеял собачий лай.

– Принц! – я вскочил, чуть не забыв о трости. – Там творится что-то ужасное!

Даже в палатке Наполеона не было так страшно. Сердце просто сдавило в тисках страха – мой пёс просто так лаять не будет.

Мы выскочили в коридор и без труда нашли нужную дверь. Но она была заперта. Я дёрнул за ручку, и Мэйсон нетерпеливо отодвинул меня в сторону.

– Я предусмотрел, что это пригодится.

И, как воришка из детективного рассказа, достал из кармана небольшую связку отмычек. Однако восхищаться его авантюризмом было некогда.

– Бедный Принц! Наверное, он задремал под диваном, а миссис Пиллоу заперла дверь на ключ.

– Это ваша экономка? А какого чёрта она средь бела дня запирает двери в жилые комнаты? – спросил Мэйсон, ковыряясь в замке.

– Говорит, что это для того, чтобы не вводить прислугу низшего ранга в искушение. Ну чтобы не воровали. Мама с ней соглашается, хотя мне кажется, что миссис Пиллоу выпивает тайком. Я однажды нашёл в каминной поленнице початую бутылку джина... Ох, Принц! Никогда не слышал, чтобы он так выл.

Третья отмычка наконец-то отперла замок. Что мы увидели внутри!

Комната, которую мама по старой памяти называла Музыкальной (хотя все музыкальные инструменты давно перекочевали либо в Большую гостиную, либо в дома некоторых наших родственников) была битком забита народом. Да каким! Огромные, в человеческий рост фарфоровые фигуры двигались, ругались между собой и не обращали внимания на Принца, который изо всех сил старался казаться храбрым.

Мэйсон залихватски свистнул, и фарфоровые люди замерли. Воспользовавшись краткой передышкой, я опустился на корточки, чтобы обнять кинувшегося ко мне корги.

– Что за невежи вторглись в наши владения? – надменно спросил кавалер в белом парике. Его нарисованный рот при этом жутко двигался, а глазки сужались, как от злости.

– Чтоб вы знали, стекляшки, это хозяин дома, – в той же манере ответил Мэйсон. – И если вы не прекратите буйствовать, он от вас избавится.

Я съёжился, не вставая. Да им проще будет всей гурьбой избавиться от меня!

– Ах, хозяин, значит, – пропищала фигурка златокудрой пастушки в чепце и со стуком уперла руки в бока. – А почему же он нас так плохо расставил? Почему я должна жить на одной полке с босоногим деревенщиной, который только и делает, что целыми днями дует в свою дудку?

– А куда тебя ещё ставить? – ехидно отозвалась дама в высоком парике и розовом бальном платье с кринолином, под которым могло уместиться пять таких мальчиков как я. – Кем ты себя возомнила, крестьянка чумазая?

– Закрой рот, а то я тебе волосы повыдёргиваю!

– Выскочка! Нахалка! Свинопаска! – закудахтали остальные дамы в бальных платьях.

– Кривляки! Белоручки! Воображули! – вступились за товарку пастухи с пастушками.

Затопали фарфоровые ноги. Застучали друг о друга кринолины. Принц глухо зарычал, хотя раньше я вообще не замечал за ним подобного.

– Хей-хей! – Мэйсон поднял с пола мою трость, лихо прокрутил её над головой и направил рукоятью в сторону оживших фигурок. – Предлагаю начать переговоры с показательной казни! Кому первому разбить башку?

Единогласный, полный страха смерти визг, – и всё стихло.

Сказать по правде, я никогда не питал к ним особой привязанности, а в новом виде они мне вовсе не нравились. Жаль только, что их очень любит мама. Сама же выбирала и покупала.

Внезапно я увидел, как из-под диванной подушечки выползло чёрное пятно и, шустро пробежав по полу, полезло на стену.

– Скарабей! – воскликнул я.

Так вот, в чём дело. Он не всегда оживляет вещи и иногда прячется. Вот поэтому, когда миссис Пиллоу закрывала дверь, здесь всё было как обычно.

Мэйсон возбуждённо завертелся.

– Где?!

– Вот! – расталкивая фарфоровых истуканов, я побежал к гадкому жуку и споткнулся, едва добежав до цели. Как же нелегко с этой ногой!

– Я его вижу! – торжествующе возвестил Мэйсон. – Ничего, теперь он от нас не уйдёт. Он залез в картину. Сам себя загнал в ловушку.

Я встал без посторонней помощи и уставился на эту самую ловушку. Классический и вполне безобидный античный сюжет в пасторальном антураже. Суд Париса. Юный пастух решает, кому же из трёх богинь отдать золотое яблоко.

– Проконтролируй наших фарфоровых друзей, а я заберу жука, – распределил силы Мэйсон. – Рама широкая, можно залезть внутрь так, не через лабиринт.

– Что за бесстыдные отроки наблюдают за нами? – вдруг заговорила богиня Гера в королевском венце. Причём на правильном оксфордском английском, а не на древнегреческом.

Да что такое. Все тут из себя хозяев корчат. Да ещё оскорбляют.

– Это гнусные великаны. Ненавижу титанов! – вскинула копьё Афина в шлеме с высоким гребнем. – Я поражу вас своим божественным оружием и оденусь в ваши шкуры!

– Не серчай, царица Олимпа, – пафосно отозвался Мэйсон. – И ты отложи копьё, дева-воин. Мы не титаны. Мы боги из дружественного мира.

Обе богини переглянулись. Парис смотрел на нас с открытым от удивления ртом, а Афродита в белоснежном хитоне продолжила медленно расчёсывать гребешком свои шикарные золотые волосы.

– И что ты за бог? Чему покровительствуешь? – недоверчиво прищурилась Гера.

– Я – Мэйсон, бог позитивного мышления. А это Элмо – бог коротконогих собак.

Я чуть не прикрикнул на него от негодования. Неужели нельзя было для меня что-нибудь посерьёзней придумать?

Тем временем «бог позитивного мышления» залез в картину, и обе враждебно настроенные богини окружили его.

– Ты не великан, – подметила Афина.

– И совсем ещё дитя, – подхватила Гера.

Мэйсон быстро раскланялся, как плохой актёр, чующий, что если не уйдёт со сцены сейчас, то в него полетят гнилые помидоры.

– Также рад знакомству. Целую ручки, всё такое. Продолжайте заниматься своими божественными делами. Я только поймаю своего скарабея и…

– Нет! – возразила Гера. – Ты тот, кто нам нужен. Бог из другого мира будет лучшим судьёй, чем безграмотный пастух. Тебя не надо подкупать человеческими благами, как этого болвана. Отдай ему яблоко! – рявкнула она на Париса.

Я страстно хотел сунуть руку в картину и вытащить Мэйсона оттуда, но боялся, что второй попытки поймать скарабея больше не будет.

Вид у бога-самозванца был, мягко говоря, растерянный, однако он безропотно принял из рук Париса золотой фрукт.

– «Каллисти», – откашлявшись, зачитал он и перевёл. – «Прекраснейшей». И кому же мне его отдать, если вы все прекрасны?

– Я главная, а значит, самая прекрасная, – рассудила Гера.

– Я не только красивая, но и сильная, – добавила себе очков Афина.

А Афродита ничего не сказала. Просто вышла вперёд, расстегнула застёжку своего одеяния, томно повела плечами, и оно плавно заскользило вниз. Мэйсон молниеносно подскочил к ней и, привстав на цыпочки, принялся одевать.

– Мадам, давайте без крайностей!

Меня это слегка разочаровало, хотя я всегда считал себя ханжой. А мама так вообще ревностно следила за тем, чтобы я не узнал, что девочки не рождаются сразу в платьях. Не очень у неё это получалось вообще-то…

Я отошёл на шаг назад от картины, стряхивая с себя оцепенение очарованного идиота. Не время любоваться богинями! Надо спасать Мэйсона и доставать жука. Вот уж действительно, яблоко раздора… Идея!

Шикнув на заволновавшихся фарфоровых недолюдей, я оглядел комнату и всё-таки нашёл неприметный пейзаж с нескромным названием «Сад Гесперид». Слава богу, вспомнил про него! Правда, полотно было маленьким, и залезть в него через раму было невозможно, но я протянул руку и сорвал сначала одно тяжёлое золотое яблоко, потом другое.

– Леди, пожалуйста, не ссорьтесь, – вмешался я, когда Мэйсон безуспешно пытался угомонить ругающихся женщин. – Произошла ошибка! Вот недостающие яблоки!

Я закинул золотые плоды в картину, и Мэйсон поймал их налету.

– Твоё божественное вмешательство как нельзя кстати, – он сел на траву, достал свой карандаш и принялся подписывать яблоки, скорее всего, на древнегреческом, которым недавно хвалился. – Вот! – закончив работу, он поднял оба яблока над головой. – «Мудрейшей» и «Сильнейшей»!

Гера и Афина благосклонно приняли подарки, а Афродита с кокетливой ухмылкой забрала то самое желанное.

Господи, как же я устал от приключений!

Я сидел на диване в обнимку с Принцем, а Мэйсон лежал на полу, подложив руки под голову. Шутка ли, столько гонялись за этим несносным скарабеем, пока не поймали, а потом с его помощью расставляли по местам склочных фарфоровых человечков. И от них было больше всего головной боли!

– Мальчики! – ахнула моя мама, когда они с миссис Харди зашли к нам. – Такая хорошая погода, а вы сидите дома. Что с вами? Вам плохо? Вы отравились за обедом?

– Всё в полном порядке, миссис Спелдинг! – бодро отрапортовал Мэйсон, не удосужившись встать. – Мы просто немного утомились.

– Я убил Наполеона, а Мэйсон предотвратил Троянскую войну, – еле ворочая языком от усталости, пояснил я.

Мама в умилении сложила руки на груди.

– Какая прелесть! Миссис Харди, спасибо вам! Ваш сын просто чудо! Мой мальчик давно ни во что не играл. Ах, скоро уже стемнеет. Давайте пить чай. Наш повар печёт изумительные кексы…

Расхвалив сорт чая и сладости, мама добавила, что кто-нибудь из прислуги нас позовёт, когда всё будет готово, а сама ушла в сопровождении своей новой подруги.

Принц заёрзал явно в предвкушении угощения, и я раскрыл объятья, выпуская его. Корги не стал ждать, когда его спустят на пол, и сиганул вниз прямо на живот Мэйсону. Тот сдавленно охнул и выпучил глаза.

– Чёрт!

– Ты можешь не ругаться бранными словами? – впервые за день укорил я его.

Он ответил не сразу. Принц заглаживал свою вину смачными собачьими поцелуями.

– Я не маленький мальчик, чтобы за меня решали, что мне говорить, а что нет, – гордо произнёс он, вытерев рот рукавом.

– И сколько же тебе лет?

– Мне сорок три года, – Мэйсон поднялся и едва не наступил Принцу на хвост. – Предлагаю перед чаем помыть руки. Гигиену в любом возрасте надо соблюдать.

Сорок три?! Что? Как это? Что за…

Неважно. Главное, у меня, кажется, появился друг.