Странные птицы. Белая ворона

4 июля 2001 года

И эта птичка мертва.

Когда Макс вошёл в гостиную, здесь уже царил переполох, всё кувырком, двери настежь и окна. Горничные ползали на четвереньках, заглядывая в каждую щелочку, в каждый укромный уголок; перетрясали подушечки с диванов, одна из девушек ворошила кочергой мерцающую, вспыхивающую красными огоньками золу в камине.

Каролин, стояла в центре комнаты, в своём сверкающем платье — сотканная из солнечного света статуэтка. Каролин любит золото. Каролин и есть золото.

Она выглядела вполне благодушной, вот только это обманка, она казалась Максу грациозной золотой львицей, одно движение могучей когтистой лапой и голова катится по полу, оставляя кровавый след. Каролин всегда была жестокой, даже любя жену до безумия, Макс никогда не заблуждался на её счёт.

Придерживая раздуваемые бризом полупрозрачные плиссированные юбки, Каролин присела напротив девчонки и, положив ридикюль на паркет, крепко схватила её за плечи. Теперь их темноволосые макушки были почти вровень. Расставив ноги, прижав к груди огромного зайца, девчонка стояла, понурив голову. На всё вопросы — одно сопение и тяжелое дыхание.

Макс поморщился. Большеголовая, лохматая с вечно понурой головой и безвольным тельцем, в своей светлой пижаме она напоминала всех этих жутких девочек из корейских ужастиков разом. В кого она такая? Макс знал в кого. «В ней так много от Куртуа, что для Соросов просто не осталось места», — не скрывая разочарования, констатировал Генри Сорос, едва увидев новорожденную внучку. Макс навсегда запомнил слова отца. Они навсегда поселились в нём. В тот самый момент он пригляделся и понял, что девочка и в самом деле уродец. Как он сразу не разглядел? Тем не менее, Макс рассчитывал, что с годами это пройдёт, все хором уверяли, что пройдёт.

Они все ошибались.

— Итак, Хоуп Сорос, будет у нас сегодня чистосердечное? — голос Каролин звенел по всему дому. — В последний раз спрашиваю, где Мистер Гигант?

Ответ был очевиден: Мистер Гигант там же, где Мистер Бунтарь, — раздосадовано думал Макс. Он осознавал, что Хоуп это не со зла, просто лапищи у неё здоровые, как у моряка Попая, вечно она мнёт этих хрупких птиц! Макс не винил её в этом. Он винил её в том, что она абсолютно безмозглая! Ну не пережили канарейки твоих объятий, что ж — анатомия она и есть анатомия, но неужели нельзя проявить немного смекалки и бросить трупик в огонь? Тем более тебя уже ловили на этом! Даже кошкам хватает ума закапать своё дерьмо!

Со второго этажа, оттуда, где располагались спальни, раздался женский вскрик, что именно кричали — никто не разобрал, но что кричали — слышали все. На лестнице раздался топот.

— Нашла, миссис Харлоу, я нашла! Мистер Гигант был в комоде! Она спрятала его там! — Молоденькая горничная бегом бросилась к Каролин, в руках она несла сверток.

Макс слышал, как неодобрительно цыкнула минувшая тёща, которая тяжело опираясь на клюку, спускалась за ней следом. У Макса было прекрасное зрение, он и отсюда видел, что на газовом платке распустив крылья веером, кверху тоненькими лапками-веточками, лежит желтая канарейки, окровавленная головка её набок и вся как игольница утыкана французскими булавками с навершиями в виде перламутровых жемчужин.

Все присутствующие разом посмотрели на Хоуп. Некому больше лапать этих птиц.

Хоуп моргнула, босые пальчики детских ножек поджались, на светлых пижамных штанах расползалось мокрое пятно.

Макс скривился. Опять? Хоуп ведь восемь, совсем взрослая уже!

— Достаточно, мадам Харлоу, оставьте Хоуп в покое, вы поrаните ей плечи своими когтями. — Мать первой жены силой вырвала Хоуп из рук Каролин и покровительственным жестом прижала к своей юбке. Хоуп заплакала. С налипшими на пятнистые щеки волосами, зажмурившаяся, широко разевающая слюнявый красный рот, усеянный мелкими зубками, девчонка сама сейчас казалась птенцом какой-то огромной омерзительной птицы. Старуха Куртуа смотрела на Каролин как Хелен Хирш на Амона Гёта. И Каролин ей улыбалась шиловатой улыбкой клоуна из «Оно», той самой, где в два ряда наползающие один на другой шиловидные зубы, с той лишь разницей, что зубы у Каролин — жемчуг отборный.

— Вы сейчас пытаетесь убедить меня, что душить птичек — это нормально? Или предлагаете дождаться, пока Хоуп перейдёт на котят? Котиков вам жалко? Они трогательные и пушистые. Все любят котиков. И я. Так что ждать, пока Хоуп перейдёт на котиков, мы не будем.

— Вы злая и жестокая, — заявила старуха.

Макс вообще не понимал, какую цель она преследует? Зачем смотрит так вызывающе и что пытается доказать? Может, сошла с ума? Возраст был некритичный, но если учесть, что её дочь уже шесть лет находится в психиатрической клинике, то кто его знает? Зато теперь понятно в чью породу Хоуп.

— Что сделало вас такой, мадам?

— Я такой родилась, — отрезала Каролин, и с притворным сожалением, добавила. — И Хоуп такой, увы, тоже.

Старуха бесилась, Каролин тоже бесилась, каждая по-своему. Макс видел, что стрелы обеих достигают целей, и думал о том, что женщины друг друга прекрасно понимают и беседу ведут на каких-то своих уровнях, недоступных ему.

— Вы говоrите так, будто девочка какое-то чудовище!

— Чудовище? Ну это вы дали маху, Миракл! Какое же Хоуп чудовище? Хоуп обыкновенный лишенный эмпатии маленький хорёк. Я, как и вы, миссис Куртуа, не научу её доброте, но в отличие от вас, я научу её бояться совершать зло.

— Вас коrежит, мадам, от одного имени Его коrежит, чеrез вас бес на меня лает.

Каролин оглянулась по сторонам.

— Та-ак, где твой любимый заяц? Ах, вот он где, — вырвав из рук Хоуп плюшевого зайца, Каролин тут же с улыбочкой протянула игрушку скуксившейся Хоуп.

Девчонка воровато вцепилась в игрушку, прижав её к себе. Волосёнки опять упали на лицо, плечики подрагивали.

— Брось в огонь. Сейчас же: брось зайца в камин, — приказала ей Каролин.

— Это мама… мама мне подарила… — захлебывалась слезами Хоуп, широко разевала слюнявый рот, плач перешел в вой, — ма-а-ама, мамочка-а-а!

— Брось в огонь.

Минувшая тёща впалой грудью встала на защиту внучки, ещё чуть-чуть и дамы передерутся. Тёща не подарок, но что-то внутри подсказывало Максу в рукопашной ставить не на эту лошадку. Макс должен был предпринять хоть что-то.

— Дорогая, уверен, что Хоуп уже раскаивается, — обращаясь к Каролин, Макс тщательнейшим образом подбирал слова. — Зайца подарила ей Дестини, не кажется ли тебе, что подобный размен в сложившихся обстоятельствах несколько… неравноценен?

— Птичка была живой, тогда как заяц — простая тряпка, — раздраженно откликнулась Каролин, — тряпка взамен отнятой жизни? Естественно, это неравноценный размен, Макс, это я и без тебя знаю!

Макс хотел сказать что-то ещё, что-то такое, чего даже сам не успел осознать, но Каролин приложила к губам указательный палец, побуждая молчать, затем повернулась к Хоуп:

— Итак, Хоуп, долго мне ещё ждать? Или ты кидаешь в огонь зайца, или я кидаю туда тебя! — отчеканила она.

Хоуп завертела головой, рыдая всё громче, содрогаясь всем телом, она, медленно переступая, шла к камину, будто ноги сами её туда несли. Словно завороженная, зажмурилась и швырнула зайца в огонь. Пламя тут же охватило игрушку. Хоуп, закричав, рванулась к огню, но была поймана и удержана старухой Куртуа.

— В этом мире можно всё, Хоуп, но у всего своя цена. Запомни это. Расплата всегда неизбежна.

Миракл Куртуа, стала ещё прямее, заостренный подбородок заострился ещё сильнее, когда она говорила, она даже и не говорила, а выплёвывала слова, только лёгкая картавость не позволяла ей казаться совсем уж грубой.

— Вам это с rук не сойдёт, мадам!

— Ещё не такое сходило.

— Пrи всем моём уважении, мадам Харлоу, так дrессиrуют собак, но не восьмилетних девочек. Детки ангелочки божьи, их сеrдца из чистого золота. Детки не бывают злыми никогда. Никогда, слышите, мадам?

— В самом деле? Откуда же, по-вашему, берутся злые взрослые?

— Их воспитывают женщины вроде вас, у которых камни вместо сердца. Вы обрываете им крылья, роете могилы их невинным душам!

— Урождённый маленький монстр вырастает в большого монстра, вот как это работает, миссис Куртуа, и никаких чудес. По правде говоря, зная где сейчас ваша дочь, а также слушая ваши рассуждения, я сомневаюсь в вашем воспитательском таланте. Думаю, никому не хотелось бы получить вторую Дестини, и посему, не кажется ли вам, что вы у нас загостились? — Каролин любила делать такие вещи с доброжелательной улыбкой и ледяным спокойствием.
«Достаточно того, что новость сама по себе неприятная, зачем быть ещё и жестокой?» — говорила она.

Макс едва не застонал: стало очевидным, что добром дело не кончится, а старуха всё прёт и прёт на рожон! Что за вредная и глупая карга?

Покровительственно прижав рыдающую Хоуп, она повернулась к Максу, которого выбрала в третейские судьи.

Макс всегда знал, что этим и кончится.

— Максимилиан, почему вы молчите? Пrедавая свою дочь, вы пrедаете себя. То, что вы испытываете к этой женщине — не любовь, это наваждение, что-то чёrное, злое… где же ваша хrистианская моrаль? Вы ходите в цеrковь каждое воскrесенье, детку водите, неужели вы и здесь пrомолчите? Неужели снова пrедадите собственную дочь?

Каролин тоже обернулась к Максу. Она по-прежнему улыбалась, но глаза её были немигающими и холодными:

— Действительно, Макс, неужели и тут промолчишь?

Каролина смотрела сквозь него, а Макс думал о том, как отточено-остры и чёрны её стрелки, как затейливо ресницы отбрасывают тени на высокие скулы, как дивно мерцают льдистые полупрозрачные глаза блондинки, крашенной в брюнетку, думал о том, как папа обожает Каролин. И почему-то о неуместном — о том, что Каролин Харлоу опоздала с рождением лет на сорок, эта женщина создана блистать в Голливуде золотого века!

Золотая девочка от мира моды. Кто бы знал, что ему удастся заполучить её в жены? Бог был милостив к нему.

Но будет ли Он точно также милостив к Хоуп?

Макс принял решение.

— Думаю, вы и впрямь загостились, Миракл. Скажите, вам удобно будет покинуть наш дом к концу месяца? — Макс избегал смотреть на минувшую тёщу, он терпеть не мог женские истерики, от них у него портилось настроение.

Хоуп не до конца осознавала, что старухе отказали от дома, поэтому просто ныла, потирая кулачками глаза, не визжала и не орала. Хоуп тоже грозила вырасти истеричкой, Макса уже сейчас раздражала одна только эта мысль.

Старуха Куртуа опустилась перед Хоуп на колени — когда эти тонкие палки в белых колготах подогнулись, Максу показалось, что он услышал скрип шестерёнок. Старуха гладила лицо Хоуп руками, блаженно улыбаясь, целовала лоб, нос и щёки.

— Когда воины Бога падают на колени — битва ещё не окончена, всё только начинается. Так rаботает веrа, Хоуп. Пойдём, я напою тебя молоком с печеньем и уложу спать. — Старуха поднялась, увлекая с собой всхлипывающую Хоуп.

Губы Каролин подрагивали так, будто только усилием воли она сдерживала смех. Всё почти закончилось, оставался последний акт драмы, потому как старуха не уйдёт, не оставив последнего слова за собой.

— Вы монстр, мадам. Бог обязательно всенепременно покаrает вас, — заявила старуха Каролин на прощанье.

— Никакого бога нет, мадам Куртуа, — отрезала та. — И дьявола тоже. Их придумали неудачники вроде вас, чтобы было на кого валить собственные неудачи.

Все разошлись, и вечер безнадежно испорчен.

За четыре месяца брака, Макс уже привык, что, если Каролин в дурном настроении, рассчитывать совершенно не на что, а раз так, то есть ли смысл к ней заходить? Угораздило же Хоуп всё испортить! Не ребёнок, а дьяволёнок! Макс в очередной раз восхитился мудростью жены, которая уведомила сразу, что детей она не любит и не планирует. Теперь Макс и сам понимал, что ещё один такой дьяволёнок ему совершенно незачем. Конечно, наследника получше хотелось бы, к тому же любопытно посмотреть какими могли бы быть их совместные с Каролин дети, но рисковать? Сегодня Макс не был готов даже думать в этом направлении.

Макс с нежностью смотрел жене в спину, он ею любовался, как любуется обыватель на редкую безделицу.

Солнечная статуэтка, его языческое божество.

— 2 —

Раздражает эта коротышка, и набожная карга бесит! И сам Макс! На кой чёрт ей вообще понадобился второй брак в двадцать шесть? И Макс уж, конечно, не Ричард! Макса сложно даже терпеть.

Каролин встретила Максимилиана Сороса в прошлом сентябре на одном из показов. Она уж и не помнила, с чего всё завертелось. С того ли, что Макс, узнав об её увлечении верховой ездой преподнес в подарок чудесную белоснежную лошадь? Или с ванны шампанского? Сейчас уж и не вспомнишь. Но факт оставался фактом: спустя всего шесть месяцев после знакомства она пошла к алтарю. Макс Сорос сделал предложение руки и сердца в момент их первой встречи. И Каролин вдруг сказала: «Да».

Макс не скрывал, что очарован дивным сочетанием красоты, таланта и ума. Было в ней, в эффектной голубоглазой брюнетке, нечто такое… Чего словами не опишешь. Она женщина, покорив которую мужчины хотят кричать на весь мир: «Она моя! Моя женщина, моя любовь, моя жена!».

Но так было не всегда.

И Каролин помнила об этом. Точнее так и не смогла забыть.

Чужое счастье раздражает, и смех раздражает.

Стеклярус с платья цеплялся за тёмно-синий жакет, Каролин дёрнула сильнее, и бусины со стуком поскакали по полу как град. Каролин толкнула двойные двери, ведущие в её апартаменты.

Она пила и курила. Ей казалось важным пить и курить, главное делать это так, чтобы делам не мешало. Это и была свобода. Торжество её бунтарского духа. Не будь она бунтаркой, влачила бы сейчас жизнь третьей женой какого-нибудь полоумного сектанта с выводком наперевес. По одному сморщенному орущему младенцу в руки, кто-то сморкается в подол её платья, кто-то орёт, заливается.
Макс-то был слабак, пара бокалов шампанского отключала его начисто, а вот Каролин ещё не забыла времён, когда бутылку коньяка на спор выпивала.
И сейчас выпьет.

Удлиненный темно-синий жакет отправился на кровать, золотые босоножки на ремешках со стуком упали в угол, рядом с полками под обувь. Выйдя из гардеробной, она задержалась в дверях. Потом… всё потом.

Лёгкий газ невесомой тенью скользил по бедрам, подметая пол, босые ступни неслышно скользили по холодным плитам. Высокая прическа стягивала затылок, зубья шпилек впивались в голову, порождая изматывающую злую мигрень, такую, что венка на виске начинала пульсировать, ещё чуть-чуть и пойдёт носом кровь.

Сколько ему было, двадцать два? А ей всего четырнадцать. Нехорошо, ой нехорошо по нынешним временам.

Никто не узнает. Никогда.

И воспоминания эти ни к чему, бесполезные и болезненные, они порождают одну только головную боль, нет, они ни к чему.

Ему бы в тюрьму, а ей бы забыть. Пора, давно пора. Ну так и забудь!» — Она нервно вышагивала по комнате, заламывала кисти рук, крутила кольца вокруг пальцев, и играющий всеми оттенками радуги браслет. Желтые, красные, синие иглы блеска бриллиантов били во все стороны. Ходила из стороны в сторону.

Бесит грохот и смех с пляжа, бесит бесхребетность Макса, и дочка его эта мерзкая тоже бесит, бесит, бесит! Куда бы деть её? Бабка не возьмет, она хоть и полоумная, но не безумная же! Сдать в школу-пансионат? Пресса пронюхает, точно пронюхает. Каролин не имела желания публично примерить роль мачехи-злодейки, платья злых женщин, как известно, продаются не очень хорошо. И, как назло, эта Хоуп раздражающе здорова, с чего бы ей умереть!

Игнорируй, игнорируй. Девчонки нет, просто нет. Она голограмма. А может, развестись, может, к чёрту Макса? — идея была так хороша, что восторгом перехватило дыханье.

В ведерке со льдом охлаждалось шампанское. Не любит она это мерзкое вино, от него на языке привкус кислый, как её сегодняшнее настроение, кислый, как привкус обыденности. Вот коньяк — это дело!

Наполнив бокал, она вышла на террасу и, опершись плечом о дверной косяк, смотрела на океан. Тихие воды серебрились в лунном свете, негромкие всплески слышались внизу. По воде, выстлана серебром лунного света, дорожка бежит, надсмехаясь, прямо на небо, туда, куда людям хода нет, туда, куда со свистом улетают и взрываются ракеты фейерверков. Это на городском пляже празднуют День независимости.

Бриз с воды, доносил не только радостные крики толпы, он принес привкус соли и водорослей, колыхал тюлевый подол её русалочьего платья, заставляя плясать странные танцы полупрозрачные газовые занавески.

Так и стояла у арочного французского окна, обхватив себя за плечи грациозная фигурка в сверкающем платье цвета шампанского, среди исполняющих свои странные танцы призраков. Ей, уроженке пустыни, прелесть океана была недоступна и непонятна. Прогорклый запах соли и йода, всюду сырость, туманы, солёный ветер и всплески волн, накатывающих на острые скалы внизу… Время здесь будто останавливалось. Время созерцать, размышлять. Вспоминать.

Это было давно.

Но это было.

«4 июля — верный признак — вакханалия на пляже, и тебе сегодня тридцать пять, кукла Кен моей мечты. Какой ты сейчас? Седой? Да наверняка. И глаза потускнели, как битое, оплавленное солнцем стекло, такого добра дополна на свалках. Мои мечты сбылись. А твои?».

— Видишь, какой счастливой я стала без тебя? — сквозь зубы цедила Каролин, озаренная переменчивым светом огней фейерверков.

А чёрное небо всё грохотало, сверкало, взрываясь, с грохотом и свистом один за другим распускались и отцветали фальшивые неоновые цветы, крутились мельницы и угасшими звёздами осыпались в холодные воды равнодушного океана.

Долго ли она стояла, нет ли, но стакан давно опустел, она даже немного продрогла, и теперь нестерпимо захотелось курить. А ведь бросила! И кто скажите, за это ответит, за эти тёмные желания, обуревающие её от макушки до кончиков пальцев? Каролин постояла ещё немного, затем вернулась в полумрак спальни. Затворив за собой двери на террасу, подальше от звезд, сыплющихся в океан, подальше от призраков.

Не помогло…

И не поможет.

Но ведь когда-то прошлое всё равно должно умереть, так пусть умрёт сегодня. Сейчас! — Каролин зло замахнулась бутылкой на отражение в зеркале, отражение в ответ замахнулось на неё. Сердце яростно застучало в ожидании атаки. И только суеверный страх, боязнь разбитых зеркал остановил занесённую руку.

«В подкорке. Всё это дерьмо в подкорке. Я разобью это, я его разобью!», — Каролин замахнулась вновь.

Неожиданно зазвонил телефон. Вздрогнув, Каролина глотнула ещё коньяку, на этот раз прямо из горла, и пристально уставившись на телефон, осталась на месте. Но телефон, словно протестуя, продолжал трезвонить. Каролина решила подождать еще минутку в надежде, что звонивший в столь поздний час поймет, что его звонок нежелателен и отступится от своей затеи.

Терпение. Он замолчит.

Минуту.

Ещё минуту, и ещё…

Пропади всё пропадом!

Каролин рывком сняла трубку.

— Внимательно слушаю, — отчеканила она сухо. Кто бы ты ни был, пусть знают, что она ими не довольна.

— Миссис Харлоу? Это Дональд Портер. Извините, что беспокою так поздно, — раздался скрипучий голос на другом конце провода, — у меня есть важная информация о вашем сыне. Кажется, я его нашёл.