Странный пассажир

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ПОЧТИ АВИАЦИОННАЯ

— Взлётный курс 180, выход правым, на Приморское.

— А можно левым?

— Тогда взлётный 179, выход левым.

Это я немного поторговался с диспетчером. Очень не хотелось тратить лишние три-четыре минуты. Да и не лишние они вовсе, если учесть, что сегодня ещё три раза нужно будет смотаться сюда из Одессы.

Взлётный режим и после короткого разбега отрываемся от травы аэродрома районного центра Киллия.

Сейчас левым доворотом и вдоль Дуная пойдём в сторону моря. Конечно, левым здесь тесновато: Дунай, а вместе с ним и государственная граница СССР подходят почти вплотную к аэродрому. Поэтому режим двигателя максимальный. Даже на слух ощущается, как мотору тяжело. А когда мотор на самолёте один, то кожей ощущаешь его проблемы. И нет лучшей мелодии, чем этот оглашающий и привычный грохот мотора. И нет лучшей опоры, чем этот звук, который, даже не слышишь, а чувствуешь.

Но пора убрать закрылки.

«Сейчас тебе станет полегче» — мысленно успокаиваю двигатель.

Рука ложится на сектор газа. Взгляд на бортовые часы. Ещё есть время. Секундная стрелка только касается отметки 12, заканчивая свой третий круг и третью минуту нашего полёта… и в это момент звук мотора проваливается.

Исчезает.

Оглушает тишина.

Остро понимаешь, что небо не есть нормальная среда обитания даже для нас «человеков летающих». Остановившийся двигатель останавливает время. В такой оглушительной и вязкой тишине невыносимо дышать.

«Господи! Что же делать?», — с тяжёлым выдохом вырывается из груди.

— Ну и что? И надо было тебе выторговывать у диспетчера выход левым. Взлетел бы как положено. Дольше на три минуты. Но справа вон поля дороги, выбирай — не хочу, где пристроиться без двигателя. А теперь, что делать будешь?

Спокойный голос возвращает в неприятную реальность: мы в ста метрах от земли, тишина, левый крен, впереди Дунай. Но до него не дотянуть. Прямо пограничные столбы и залитые водой рисовые поля. Тоже не лучшее место для приземления. На аэродром, вопреки всем обещаниям инструкций не вернуться. Что-что, а это я точно знаю: опыт имеется.

Голос исходит от «странного» пассажира. Странным я про себя назвал его ещё при посадке пассажиров. Поскольку голос, как у диктора телевидения никак не вязался с внешностью болгарского крестьянина, коих очень много в этих краях. Его комментарии моего, мягко говоря, не совсем правильного решения говорили о понимании ситуации, в которой мы оказались из-за моей ошибки. Причём ошибся я один, а в неприятной ситуации оказались все — я, мой второй пилот. А ещё двенадцать пассажиров нашего Ан-2 или попросту «кукурузника».

Спокойствие пассажира передалось и мне. Я уже знал, что надо делать в следующее мгновение, но оно — это мгновение, всё не наступало.

Когда долго летаешь на самолёте с одним мотором, то этот мотор чувствуешь. Воспринимаешь его, как единственную точку опоры в той среде необитания, которая зовётся — Небо. И поэтому точно знаешь: в следующее мгновение, после того как эта точки опоры исчезает, ты начнёшь стремительно терять высоту, и только быстрая отдача штурвала от себя может предотвратить неминуемое падение, превратив его в полёт. Со всеми присущими полёту законами и шансами.

И если я не ощутил потерю опоры при заглохшем моторе, это может значить только одно: следующее мгновение, ещё не наступило. Таковы законы полёта. А пока не наступило следующее мгновение, живём в этом.

— Я же говорил, что в пилотской кабине находиться нельзя, — строго сказал Странному пассажиру.

— А тебе говорили, что при взлёте с аэродрома местных воздушных линий Киллия с южным курсом нужно выполнять выход правым разворотом. И что?

Здесь он попал с самую точку. Конечно, формально, согласно инструкции, после взлёта с курсом менее 180 (а 179 хоть и на чуть-чуть, но меньше 180), я имел право выполнить выход левым. Но сам, увидев такие манёвры у другого пилота, назвал бы это мальчишеством. И на тебе — на те же грабли! Для меня, опытнейшего командира, налетавшего более пяти тысяч часов, тридцати двух лет отроду, такое поведение непростительно. Я это понимал и даже поморщился, настолько явно представил последствия, если реально наступить на грабли. Здесь же всё может быть куда более неприятным. Оправдываться было бесполезно. Если я не мог оправдаться перед собой, то все другие оправдания лишние.

И всё же интересный собеседник.

— А вы кто будете?

— Тебе важнее знать не кто я, а зачем я здесь.

— И?!

— У тебя есть вопросы. Я могу ответить на любой из них.

— Сколько мне летать на Ан-2? Неужели для этого я оканчивал лётное училище с красным дипломом? Неужели я не способен на большее? — спросил я, как будто готовился к этой встрече, чтобы узнать, сколько ещё мне бороздить нижнее воздушное пространство на самом большом в мире биплане с одним мотором.

— О, Создатель! Разве для этого мне стоило веками совершенствоваться, постигать основы мироздания? Я не могу не только осуждать, но даже подвергать сомнению Твои деяния. Но не ошибся ли Ты, посылая меня сюда только для того, чтобы ответить на вопросы о лётной карьере сего человека. Правильно ли я Тебя понял? Неужели на сей планете не осталось того, кто хочет познать Истину? Люди отрекаются от мирских благ в поисках Знаний, морят себя голодом, изнуряют учёбой, чтобы познать мир, а я должен этому разгильдяю от авиации рассказывать о его карьерном росте. Да был бы ещё он такого достоин. Ответь мне, Господи! — на многих языках и наречиях с применением допустимых и не очень оборотов и сравнений запричитал мой Странный пассажир. Но на то он и был Странным, что я его понял. Понял и возмутился:

— Конечно, предсказать конец света через несколько сот лет или нашествие саранчи на Северный Полюс в двадцать третьем веке — это просто! Это мы мигом! Кто же проверит? А вот ответить на конкретный вопрос — это обычно ниже нашего достоинства. Мы выше этого. И потом — это же проверить можно! Вот тут мы пас!

Мой не менее эмоциональный монолог зацепил визави и вверг в уныние, как любого Мастера ввергает в уныние работа подмастерья:

— Пятнадцать лет!

— Ещё пятнадцать лет?! Да столько не живут!

— Пятнадцать лет всего. Нормальный срок. Тем более ты ещё этот аппарат не освоил в совершенстве. В противном случае не вытворял бы такие вещи, как сейчас.

Опять он прав. Значит, до назначенного срока ещё два года. Конечно, это целая вечность, когда ты ещё молод, но уже налетался так, что не видишь разницы между ездой на велосипеде и управлением самолёта.

Но, с другой стороны, замолчавший двигатель и дальнейшая задача только не потерять скорость с неясными перспективами приземления вне аэродрома говорили, что предсказание полетать ещё два года вообще, пусть даже на Ан-2, в частности, не столь и плохой вариант. В такой ситуации впору гадать не про то, сколько летать, а, сколько жить осталось.

Странный пассажир сидел между мной и вторым пилотом, но я чётко видел спокойное лицо второго пилота.

«Ещё и бояться не научился» — подумал я о нём.

«Ещё не успел испугаться, — ответил на мои мысли мой Странный собеседник, — Времени всего ничего прошло. В одном цилиндре из девяти один раз обе свечи не сработали! Да это в тридцать раз меньше секунды. А истерика! Боже мой, что делать?! Лети давай. Люди в Одессу опаздывают. Нужно ещё по магазинам пробежаться и вечером домой в Киллию. Ты и повезёшь последним рейсом. Ну, хорошо, пусть будет крайним».

Странный пассажир поднялся, убрал струбцину, на которой мостился, как заправский штурман, между пилотских кресел, и пошёл в салон.

Я посмотрел на часы. Три минуты полёта. Секундная стрелка отпрыгнула с двенадцати, обозначив наступление следующего мгновения привычной реальности. Вместе с реальностью в кабину ворвалась оглушающий рёв мотора, который для уха пилота милее любых иных мелодий и даже тишины.

«Сейчас тебе станет полегче», — ещё раз подумал я и уменьшил мощность до номинальной.

— Нужно будет сказать техникам, что мотор потряхивает, — обратил я внимание второго пилота.

— Да вроде нормально, — пожав плечами, ответит тот.

Действительно, что случилось? Один цилиндр, один раз в одном из двух тысяч оборотов, что делает за минуту, не сработал. Теперь-то вон как сладко поёт. И нет лучшего звука и надёжней опоры, чем эта мелодия, на которую писали слова и Экзюпери, и Ричард Бах. Это мелодия работающего двигателя одномоторного самолёта. Вон уже впереди солёное, ещё соленое, озеро Сасык, и море уже угадывается. Теперь бережком до самой Одессы.

«Что же я не спросил этого странного товарища?» — мелькнула мысль.

Я оглянулся в салон и посмотрел на Странного пассажира. Увидев мой взгляд, он отвернулся к иллюминатору, даже не изображая интерес к тому, что там.

«Хорошо, тогда, что нужно, чтобы летать безопасно?», — мысленно я сформулировал свой вопрос, не сомневаясь, что буду услышан моим недавним визави.

Он не удостоил меня не только взгляда, но даже не повернул голову в мою сторону:

«Для того чтобы летать безопасно, нужно всего-навсего желать этого. Нужно хотеть летать безопасно!»

«И всё?! Это всё, что ты можешь сказать?! Кто же не хочет летать безопасно? Если бы то, что ты говоришь, было правдой, то уже лет восемьдесят не было ни одного происшествия в полёте, не считая войн и испытаний!»

«Ну, войну, понятно, почему вспомнил. А почему при испытаниях неприятности в воздухе возможны?»

«Там другие задачи. Испытатели не безопасность конкретного полёта обеспечивают, а надёжность самолёта проверяют».

«Вот ты ответил на свой вопрос. Неприятности в полёте обеспечены тогда, когда ставятся ДРУГИЕ задачи. В войну уничтожить противника, на испытаниях проверить надёжность техники. А вы, гражданские пилоты, всегда ставите перед собой задачу обеспечить безопасный исход полёта?»

«Конечно! Это же, само собой разумеется!»

«Вот когда ты думаешь, ответы у тебя более вразумительные, чем когда “само собой разумеется”. Ничего никогда само собой не разумеется, если дело касается неба. Это для птиц здесь, в небе, всё „само собой“, потому как птицы созданы летать. А вы, люди, даже те, кого можно назвать „человеки-летающие“, летать не созданы. Лишь некоторым из вас это ПОЗВОЛЕНО. И как только вы забываете, что нужно быть благодарным за то, что вы удостоились чести называть Небо своим местом работы, у вас появляются проблемы».

«По-твоему, кто-то поднимается в воздух без желания благополучно завершить свой полёт? Но это же абсурд».

«Абсурд — это когда сначала говорят, а потом думают. Что ты имеешь в виду, когда говоришь о наличии желания слетать благополучно? Вспомни, когда ты сегодня выразил своё желание выполнить хоть один полёт безопасно. Хотя бы мысленно. Это у тебя четвёртый полёт?»

«Что же это получается: пожелай я безопасного исхода полёта перед взлётом, так у меня бы и двигатель без перебоев работал? Какое отношение мои желания имеют к работе матчасти?»

«Ну, если бы ты про безопасный исход полёта подумал, то гляди, и не стал бы просить выход левым. И нужды бы не было насиловать мотор на взлётном режиме. Хватило бы и номинального. Но по большому счёту дело не только, вернее, не столько, в режиме работы двигателя…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВООБЩЕ, НЕАВИАЦИОННАЯ

…сколько в том, что все ваши желания сбываются. Этим миром управляют ваши желания. И отсутствие желания — это тоже своего рода желание».

«Так я как раз перед взлётом больше всего боялся, что двигатель может отказать. Это что, не желание того, чтобы двигатель работал хорошо?»

«Конечно, нет! Страх — это тоже желание, только со знаком минус».

«Секундочку. Если все наши желания сбываются, то откуда наши неприятности, проблемы, несчастья, войны, в конце концов? Невозможно поверить, что миром управляют наши желания!»

«А что из перечисленного тобой не может быть человеческим желанием? Даже если бы ты добавил сюда землетрясение, вулканы и эпидемии, то и это очень часто присутствует в желаниях ваших. Нравится мне или нет, но эмоции человека — это очень сильная энергия. Эмоции человеческие приводят к ссорам, конфликтам, войнам, природным катаклизмам на земле и далеко за её пределами».

«Так если эмоции — это так плохо, то зачем Создатель наделил человека эмоциями? Зачем создавать такие проблемы себе и нам?»

«Я не говорил и не могу сказать, что эмоции человеческие — это плохо. Или хорошо. Так же как не могу определить добро или зло есть Солнечный свет. Энергия Солнца — это основа белковой жизни. Но от солнечной энергии растворяются в пар планеты со всем живым, что находится на них, если они окажутся достаточно близко от светила. Но без солнечной энергии жизнь в этой части вселенной существовать не может. Точно так же ещё бо́льшая часть вселенной не может существовать без энергии ваших эмоций. Поэтому жаловаться на наличие эмоций, проживая на планете Земля, всё равно, что жаловаться на высокую температуру, находясь на поверхности Солнца. Эмоции — это цель вашего существования. Вы эмоциональное Солнце вселенной. И к тому же эмоции бывают не только отрицательные. Благодаря эмоциям вы можете ощутить и удовольствие, и наслаждение. Счастье, к которому вы так стремитесь, есть только эмоциональное состояние и ничего кроме. Нужно сказать, что счастье — это самый сильный источник энергии. Энергии мгновения счастья одного человека достаточно для существования целой планеты, а иногда и планетной системы довольно длительное время».

«Тогда нужно было сделать всё человечество счастливым! Почему есть не только радости, но и несчастья? Зачем нужны войны, эпидемии, природные катаклизмы?»

«А возможно ли постоянное счастье даже для конкретного человека? Как быстро для вас становится привычным, то, что ещё недавно было пределом желания, и обретение чего вызывало ощущение настоящего счастья? Близость любимого человека не вызывает того трепета, что вызывали прежде только мысли о нём. Работа, должности, награды и признание со временем становятся привычными и не вызывают не только прежних эмоций, но никаких. Большей зарплаты уже через пару месяцев не хватает даже на самое необходимое. Только то, к чему приходишь через тяжкий труд, доставляет удовольствие, настоящую радость и возможность испытать мгновение счастья. Только через преодоление можно ощутить истинное счастье. К тому же каждый сам выбирает, какими эмоциями он будет восполнять дефицит эмоциональной энергии».

«Сам выбирает?! Невероятно! А как быть, если жизнь преподносит такие неприятности, что в пору в петлю лезть? Когда каждое твоё действие только ухудшает ситуацию? Когда не только сам страдаешь, но и приносишь страдания любимым и близким. И не видишь выхода! Что делать в таком случае?!»

«Порадоваться. Искренне порадоваться. Причины для радости есть всегда. Нужно уметь радоваться. И тогда ты сможешь производить эмоциональную энергию из радости, а не из страданий. Счастливый человек от несчастного отличается только тем, что умеет радоваться. И всё».

«Но правильно ли это радоваться, когда, допустим, твой близкий человек болен или страдает? Не будет ли это безнравственно?»

«Неправильно радоваться чужому горю. Это будет неправильная радость. Да и не надо путать радость со злорадством. Но радоваться жизни, когда в мире существуют поводы для эмоций противоположного рода — это нормально. Тем более что твоя радость помогает не только тебе, но и твоим близким. Особенно тем, кому в этот момент плохо».

«Что же это получается? Допустим, меня собираются уволить с работы, меня оставила любимая, болеет родственник, а я в это время сижу и радуюсь, как дебил? Тебе нравится такая картинка?»

«Ну, если тебе больше нравится страдать по перечисленным тобою поводам, это твой выбор. А если ты желаешь радоваться тому, что выздоровел родственник, вернулась, а ещё лучше никуда не уходила, твоя любимая, на работе всё наладилось, то надо уметь радоваться. Даже когда очень-очень плохо. Плохо — это когда не видишь повода для радости, а не когда повода нет. Повод для радости есть всегда. Сколько божественной энергии затрачено на создание этого мира. Посмотри, как прекрасно море. Оно всегда разное. А степь. Ощути аромат берега моря. Аромат границы двух стихий, степи и моря. Горячий пряный аромат степи смешивается со свежим влажно-солёным запахом моря. Имей в виду, что этот вид, этот запах, это состояние неповторимы, ни в другом месте, ни в другое время. Изборозди все окрестные галактики или просиди на этом месте миллионы лет, это мгновение уже не повторится. Даже само осознание уникальности и неповторимости сего должно вызывать радостный трепет. Осознание того, что тебе дана возможность не только ощутить, но и оценить красоту, уже должно быть причиной душевной радости. Именно твоя профессия позволяет понимать, что солнце никогда не исчезает. Его лишь иногда закрывают от нас облака. Но за облаками всегда светит солнце».

«А ночью?»

Пауза затянулась, едва не превратившись в тишину:

«А ночью звезды. Тоже замечательная картина»

Мой собеседник опять замолчал ненадолго. То ли вспоминал что-то приятное, то ли решал «говорить — не говорить».

«Я прямо перед тобой был в другом самолёте. Скоро у меня специализация будет “разгильдяи от авиации”, — усмехнулся собеседник, — Шучу. Самолёт побольше твоего, но лётчиков тоже двое. Так, я тебе скажу красота. На тридцать семь тысяч футов над Землёй…»

«Сколько?»

«… это примерно двенадцать тысяч метров. Звёздное небо. Луна. Сплошная облачность ниже нас и не одного огонька неестественного происхождения ни в небе, ни в кабине. Я минут десять любовался этой картиной, не мог оторваться. Потом пришлось запустить им Э, Пи, Ю…, по-русски это будет „В“, „С“, „У“. Тоже разгильдяй ещё тот. Интересно было послушать, как он сам себя, как бы это помягче выразиться, критиковал: “Я опытнейший инструктор, сколько раз учил молодёжь, ничего не делать по памяти без Контрольной карты. И надо же сам на эти же грабли…“ У них отказали оба генератора, и электрическая система автоматически перешла на аккумуляторы. Вместо того чтобы выполнить действия по специальной карте и начать запуск вспомогательной силовой установки ниже двадцати пяти тысяч футов с гарантированным положительным результатом, он нажал на кнопку “Запуск ВСУ”. И слабые аккумуляторы приказали долго жить. На самолёте выключилось всё, что использует электроэнергию. Это значит всё, кроме двигателей»

«И ты пришёл на его зов?»

«Он никого не звал. Кроме бранных слов в свой адрес в его мыслях не было ничего. Его жена проснулась среди ночи и начало молиться о том, чтобы полёт её мужа завершился благополучно. Энергии её желания было много больше, чем нужно для запуска Э… ВСУ. Но я не отказал себе в удовольствии полюбоваться звёздным небом из окна самолёта».

ЭПИЛОГ

Я ещё раз кинул взгляд на моего странного пассажира. Тот спокойно смотрел в иллюминатор.

«Надо же, — подумал я с облегчением, — чего только в голову не полезет с перепугу. Двигатель только немного тряхнуло, а столько фантазий».

Вспомнилась мне эта история лет через десять, когда я осваивал самолёт Боинг-737 в «Люфтганза Флайт Трейнинг» в уютном немецком городе Бремен. Мой инструктор герр Брандт, рассказывая о действиях экипажа при отказе двух генераторов, вспомнил историю о том, как лет десять назад у его коллеги на высоте тридцать семь тысяч футов отказали оба генератора. И вместо того, чтобы выполнить процедуру по контрольной карте, он ткнул кнопку запуск ВСУ. В кабине стало тихо и темно, так как на такой высоте стартер ВСУ мгновенно посадил бортовые аккумуляторы. Десять минут его коллега не имел никого плана. Ночь, под ними сплошная облачность, нет приборов, нет связи. Только двигатели ровным своим гулом напоминают о том, что кроме него никто не виноват в сложившейся безвыходной ситуации.

— И что потом? — с интересом спросил я, вытягивая из глубин памяти знакомый сюжет.

— Через десять минут он увидел синий огонёк лампочки: “ВСУ работает”. Дальше проблем нет. Генератор вспомогательной силовой установки подключает к сети, и самолёт исправен. Очевидно, аккумуляторы были очень слабые, но всё-таки своё дело сделали.

— Нет, — уверенно сказал я, — Очевидно, кто-то искренне молился за него на Земле!

Мой собеседник долго и внимательно смотрел на меня. А потом ответил, как будто только сейчас что-то понял:

— Конечно, а как же иначе…