Странный пейзаж с восходящей луной

Так пусть же книга говорит с тобой…

Уильям Шекспир

Улица уходила вдаль и глухо обрывалась в тумане, за которым угадывалась река — ее свинцовые воды были того же оттенка, что и этот странный, равнодушный к людям город. Тень, замершая у каменных перил набережной, была почти не видна… Но сама тень прекрасно знала, что она — есть.

Раннее утро… настолько раннее, будто оно только что очнулось от глубокого обморока — ночи. И твердая решимость, пришедшая уже давно. Найти. И заставить расплатиться за всё.

Что ж, вот она — вышла из подъезда и идет к автобусной остановке.

«Иди, милая, иди. Я не буду слишком медлить…»

***

Под Новый год на почтовом ящике Зои появилась дурацкая наклейка: белый скелетик с квадратной головой. И вообще он весь состоял из квадратов. Кажется, у мальчишек сейчас есть какая-то дико популярная игра с такими странными персонажами.

Зоя аккуратно отклеила скелета и выбросила в урну, мысленно выразив недовольство подрастающим поколением — неужели мало мест на свете, пусть украшают этими чудиками свои квартиры, а не ее почтовый ящик.

Новый год отпраздновали, наступил январь — и стена ее повидавшего виды подъезда запестрела новой надписью. Всего два слова.

«Время пришло».

А может, эту фразу вывели еще в декабре. Зоя помнила только, что в ноябре ее точно не было. В подъезде так часто рисовали — ну что вы хотите, маргинальные соседи, не самый престижный район, — что она особо и не вчитывалась, Может, и внимания бы не обратила, если б слова так сильно не выбивались из окружения в стиле гоп-стоп.

Зоя бы посоветовала неведомому автору яснее выражать свои мысли. Запускать фейерверки, дарить подарки, сдавать сессию, объясняться в любви, солить огурцы, укусить собаку соседа… для чего пришло время, а?

…Она и не подозревала ничегошеньки. Тем более что как раз после крещенских морозов (которые в этом году походили скорее на слякотные слезы) ее накрыла давно уже не возвращавшаяся депрессия.

Странно устроен человек, он не может даже предугадать, когда его душа сорвется в эту пучину мрака, куда не доходит дружеская поддержка, не проникают семейные радости и шорохи природы, а слышен только леденящий посвист собственной тоски. Говорят, что депрессия бывает только у бездельников, это вроде страданий по птичьему молоку и пройдет, стоит лишь заняться делом или там родить ребенка — иными словами, несуществующее чувство, испытываемое ничтожными личностями, зря отравляющими своим дыханием атмосферу. Мир создают активные, доброжелательные и позитивные люди, и только они достойны получить что-то хорошее: уважение, внимание, любовь.

А Зоя была твердо уверена в том, что эти позитивность и доброжелательность — всего лишь выбранная для завоевания жизненных благ стратегия, не настоящая суть человека. Она знала, сколькими запасами цинизма и умения не замечать чужой боли располагают жизнерадостные люди и как быстро в случае необходимости вежливая улыбка сменяется отсутствующим, а то и враждебным выражением лица. Когда она была в хорошем настроении, то жалела «позитивщиков», когда в плохом — шарахалась от них как от чумы.

В молодости, как раз после тех самых событий, Зоя начали сотрясать острые приступы страха смерти. Случалось это всегда по ночам — и когда тело уже погружалось в сон, мозг внезапно пронзало осознание того, что однажды ее не станет и она не властна помешать этому. Ужас подбрасывал ее тело — она резко садилась в постели, готовая бежать, спасаться от неотвратимого конца, который витал где-то близко, был уже в ней, леденил кровь!.. Но усилием воли, уже спустив ноги с кровати, она останавливала себя, осознавая, что бежать бесполезно. Будет она бояться или негодовать, плакать или надеяться на лучшее — конец все равно настанет, так как какой смысл в ее рефлексии и содроганиях мяконькой плоти?

И она бессильно ложилась, ощущая влажной кожей тепло нагретой ею простыни и спрашивая себя, зачем ее одинокое убогое сознание так сильно мучается этим вроде бы простым вопросом. Человек родился, значит, он умрет, — все просто. Смысл жизни в самой жизни. Надо просто жить. И так далее.

И все же ее безумно бьющееся сердце словно кричало: «Не хочу!», и успокаивать его приходилось долго — в такие ночи Зоя засыпала под утро, но зато, восставая под звон будильника из праха, обретала столь желанную ей безучастность: недосып заглушал в ней все чувства.

Однако адские ночи были не так страшны по сравнению со зримым ощущением тяжести, накатывающим с неведомой периодичностью — но, по закону подлости, тогда, когда ей нужно было оставаться энергичной и собранной. Лучше уж побесноваться в темноте во власти кошмарных образов, когда никто не видит, а не ходить целый день тенью, по недоразумению покинувшей асфоделевые поля, не ощущать себя придавленной тяжелым кирпичом былинкой, не ненавидеть по умолчанию всех громкоголосых, улыбчивых, простых душой — они вперяют в нее свои пустые гляделки, задевают в автобусе, озвучивают дурацкие сплетни, хотят, чтобы она вела себя так же!..

Раньше, когда эти приступы только начались, она пыталась найти спасение в людях, но быстро поняла, что никто никого не слышит. Можно сколько угодно изливаться так называемым подругам или случайному встречному — это ни на йоту не облегчит твоей ноши.

«Я всегда была одна, и зачем притворяться, что это не так?» — вот что руководило поведением застигнутой очередной депрессией Зои, и вот почему она старалась ни с кем не сближаться — знала, что, испуганные ее странностями, они отстранятся или она сама оттолкнет их, чтобы не тратить драгоценные душевные силы на общение. У нее осталась пара знакомых, с которыми можно было скоротать вечер в театре или покататься на велосипеде, — этого хватало. Еще был мужчина, отношения с которым тоже не задались, потом он женился и поселился за пару улиц от нее, но пару раз в месяц по-добрососедски навещал Зою, разводя ее на секс. И оба оставались вполне довольны.

Она часто думала, что это ненормально и надо срочно очеловечиваться — начинать дружить и общаться; звать к себе в гости и таскаться в чужие дома с гостинцами; ходить на свидания и строить глазки мужикам в транспорте и на работе; вступать в исповедальные беседы с попутчиками по вагону или самолету; щедрой рукой раздавать советы и смиренно их выслушивать; звонить дальним родственникам, заверяя их в любви и уважении; весело здороваться с соседями; быть неизменно приветливой и радушной… Сам этот тысячепыточный список вызывал у нее душевные конвульсии.

В феврале у нее на работе (Зоя трудилась в издательстве) были три книги: одна серьезная, а две другие не очень, и если бы не охватившая ее острая тоска, план был бы выполнен и даже перевыполнен. Сейчас же она с трудом волокла на себе редактуру и сверку, то и дело отвлекаясь и жадно поглощая в Интернете какие-то статьи с завлекательными названиями и новости, которые через час даже не могла вспомнить.

В мыслях свое состояние Зоя сравнивала с Исаакиевским собором, мимо которого проезжала на троллейбусе почти каждый день. Она физически чувствовала, как жестоко давит землю огромная масса камня, как проседает она под спудом базальтовых колонн, гранитных ступеней и словно бы литого купола — поистине это храм земного величия, и не молиться сюда приходят, а благоговеть и внимать голосам дерзновенной мирской славы. Дивно украшенный, несокрушимо-устойчивый и надменный, собор вселял в Зою тревогу, ей было тоскливо рядом с ним и под его сводами. В нем, словно в ларце на четырех ножках, витала та неуловимая, эфирная практически субстанция, которая испокон веков превозносилась в золотом ореоле и правила темной человеческой толпой, проливая кровь… И титанический труд тысяч, и жизнь своего создателя — все забрал этот полыхающий в закатные вечера гигант с полным сознанием того, что так и надо.

Но все равно Исаакий был роскошен, Зоя не могла этого не признавать. Удивительно, что от перестановки мест слагаемых в архитектуре так волшебно все меняется: если убрать одну из башенок, или заменить круглые окна стрельчатыми, или надстроить пару этажей — будет совсем, совсем не то. А сколько мук испытали корпящие над чертежами и расчетами, сколько извели бумаги, пока не явился на свет окончательный, божественно-ясный и красивый даже для профана рисунок будущего здания!

И, вот же странно: Казанский собор, тоже огромный и величественный, рождал у Зои, напротив, ощущение легкости. Казалось, пара дуновений, пара взмахов его огромных раскинутых крыл — белых колоннад — и он зависнет высоко в небе, с тихой насмешкой взирая на аляпистое недоразумение архитектора Парланда в конце канала Грибоедова.

Поэтому в этом феврале она избегала взглядов в сторону Исаакия, но зато исправно посещала кофейню на Невском, откуда можно было видеть волшебный разлет колонн и квадратно-упрямую фигуру Барклая — напоминание о том, что конца не избежать, но Красота… Красота даст этому миру еще лишних пять минуточек, еще сто живительных вдохов.

И Зоя нахаживала бесконечные километры по городу, радуясь как ребенок, когда вид того или иного дома на фоне замерзшей реки задерживал на себе ее взгляд.