Странствия Эллаира: Огонь и пепел

Необходимое пояснение. Текст написан от лица человека, говорящего и мыслящего на архаичном псевдославянском языке, в котором есть свои аналоги более привычным по роману терминам. Так, "эльф" на языке людей - это "чуд". "Барон", в смысле "лорд Холма" - это "князь". Капитана люди называют воеводой. Эльфы также говорят с людьми на человеческом языке, поэтому и их прямая речь содержит те же самые псевдославянские слова. Между собой же они (а также Эллаир с учениками) говорят на эльфийском языке, передаваемой современным русским языком.

Гаэллор проверял силки. Сегодня была его очередь дежурить и готовить еду. Пока учитель возился с Агасфером, подтягивая его по грамматике Старшей Речи хотя бы до приемлемого уровня, Гаэллор, давно и недостижимо превзошедший второго ученика Эллаира (и не удивительно: для него-то Старшая Речь - родной язык, а для Агасфера - чужестранный) методично обшаривал выставленные вчера силки на мелкую дичь, надеясь обнаружить в них зайца или белку. Хотелось, наконец, поесть что-то кроме мелкой речной костлявой рыбы, которую Агасфер - или Гося, как он представился при первой встрече, - которую Гося так наловчился ловить в близлежащей прохладной речке.

Гаэллор не отрицал рыбацких талантов Агасфера, но их плоды несколько приелись. Что же до Эллаира, то он ел добытое учениками и никогда не жаловался, а если наступала его очередь добывать и готовить еду - всегда умел находить что-то вкусное и полезное. Единственным, кого полностью устраивало рыбное меню, был каттус Мурр - четвероногий питомец философа-изгоя пожирал добычу Агасфера в количествах, превосходящих всякое разумение.

Гаэллору же пока не везло. Эльф обшарил пять силков, нашел их пустыми, и если та же беда постигнет и оставшиеся два - придется опять просить Агасфера наловить карасей на уху. Он, конечно, наловит, но и посмеется над незадачливым охотником. Эх, привил Гаэллор ему эльфийское чувство юмора - так кто ж знал, что из эльфийского юмора вкупе с человеческой язвительностью получится столь ехидная смесь?

У пятого силка колыхались травинки. Ага, радостно подумал эльф, не быть мне сегодня предметом человеческой насмешки. Есть добыча! Он раздвинул кусты - и обомлел.

На траве у порванного силка, обгладывая сырые косточки и урча от наслаждения, сидело... непонятно что. Странный зверь, громадный, вдвое больше Гаэллора вширь (а ввысь - раза в полтора). Эльф нервно икнул. Существо обернулось, посмотрев на него серовато-стальными глазами из-под соломенного цвета шерсти, густо растущей у него на голове, и жалобно заскулило.

Эльф прикоснулся своим сознанием к мутному содержимому его мозга. Странно. Он видел перед собой зверя, обонял звериный запах, он чувствовал, что личность зверя узка и одномерна, как и должно быть. Но что-то в нем было не то, неправильно, Гаэллору казалось, что сознание странного существа было искусственно втиснуто в одномерные рамки, что Живой Мир, хоть и принимает его как часть себя, но одновременно и отодвигает, отстраняется... словно бы... Да. Словно бы Живому Миру жутковато от того, что такое существо обитает в его лесах.

Гаэллор осторожно прикоснулся к морде зверя. Тот заурчал и потерся лбом об руку эльфа.

- Странно, - сказал ученик изгоя. - Пойдем-ка со мной, зверь неведомый. Я тебя учителю покажу. И Агасфера тобой попугаю, - Гаэллор хмыкнул и хлопнул зверя по плечу. Но не ощутил, что касается кожи, шерсти или чешуи. Под рукой было что-то вроде вусмерть засаленной ткани, и эльф, присмотревшись, понял, что зверь закутан в какие-то старые, ветхие тряпки из грубой холстины.

- Идем, идем, - поторопил он зверя. - Пусть твою загадку учитель решает.

Они шли под вечерним небом - эльф на двух ногах, зверь на четырех. Существо скулило и старалось подсунуть голову под руку Гаэллора, ожидая ласки. Эльф рассеянно гладил зверя и шел дальше, туда, где в темноте горело пламя костра и сидели три фигуры - эльф, человек и серо-серебристый котенок…

- Это человек, - констатировал Эллаир, осмотрев зверя. - Во всяком случае, физиология у него человеческая. Мужчина, лет примерно двадцати, по виду - житель северо-восточных лесов.

- Может, это человек, воспитанный дикими зверьми? - предположил Агасфер, поправляя непослушную черную завитушку во встрепанных волосах. - Дед Ехуда как-то рассказывал, мол, нашли однажды такого, волками вскормленного. Говорить не мог, речь людскую не разумел, жрал сырое мясо да рычал по-волчьи.

- Вы в его сознание загляните, учитель, - порекомендовал Гаэллор. - Я не удержался, глянул…

- Гаэллор, Гаэллор, - проговорил учитель, - сколько можно тебя просить, не пользуйся магией, если можешь без нее обойтись. Ведь прекрасно же знаешь, какой вред этим наносишь! Сколько тебе повторить сие поучение, чтобы ты его наконец уяснил, а? И сколько раз я его излагал прежде?

- На моей памяти, - заметил Агасфер, - раз двадцать, не меньше.

Каттус подтверждающе мяукнул.

- Раз двадцать при Госе. А сколько раз до того?

- Простите, учитель, - повесил голову эльф. - Я машинально. То есть сначала машинально, а потом... Поверьте, учитель, оно того стоит. С этим зверем... человеком... в общем, с ним все очень и очень странно. Посмотрите, прошу вас. Я никогда не видел ничего похожего, учитель! Чтобы Живой Мир одновременно принимал и отторгал своего зверя, чтобы он - учитель! - чтобы он испытывал страх…

Эллаир вздохнул и положил руку на лоб безумца. Эльф-изгой сосредоточился, пронизывая умственным взглядом покровы, лежащие на сознании дикого человека, еще раз вздохнул и вдруг вскрикнул, отшатываясь. Безумец заскулил, почувствовав испуг эльфа. Наставник перевел дух и посмотрел на Агасфера, затем на Гаэллора.

- Что вы увидели, учитель? - настороженно спросил Гаэллор; никогда он не видел на лице учителя такое выражение.

- Я увидел... человека, - прошептал Эллаир. - Твоего собрата по расе, Агасфер. И нашего брата по разуму. Когда-то он был подобен нам с вами. Он мыслил, рассуждал, вспоминал и строил планы. А потом его сделали... животным.

- Кто же тебя так изуродовал, братишка? - обратился Агасфер к безумцу. Тот шарахнулся от его прикосновения и прижался к ноге Гаэллора; было странно и жутковато видеть, как это могучее существо, словно побитый щенок, ищет защиты и ласки. - Каких богов или демонов ты оскорбил, что они лишили тебя рассудка?

- Это сделали не боги и не демоны, мой мальчик, - дрожащим голосом проговорил учитель. - Разума этого юношу лишили мои сородичи…

- Эльфы? - хором вопросили ученики, Агасфер с ужасом, а Гаэллор с неверием.

- Да.

- Но... за что? Почему? Как? Кто он?... - посыпались вопросы.

- Я не знаю, - сказал Эллаир. - Я и не ведал до сих пор, что наши сородичи способны на такое зло. И сам едва ли в это верю, но сознание юноши выпито магией. Нашей магией. Я узнаю эти плетения... но никогда не думал, что их применят... ради дела Врага.

- За что? - повторил свой вопрос Агасфер.

- Не знаю, Гося. Если ответ и существует, - эльф указал на дрожащего безумца, - он сокрыт в его сознании.

- Но он же не может говорить!

- Зато может видеть сны, - ответил учитель. - Этой способности, к счастью, его не лишили. Я погружу несчастного человека в сон и войду в его сновидение.

- Но это же магия... - пробормотал Агасфер.

- Нет, ученик, - отрицательно покачал головой Эллаир. - Здесь можно обойтись травами… и сновидческим чародейством каттусов. В Эльфхейме это работало - сработает и здесь. Мурр, поможешь мне?

- Мрряу, - утвердительно ответил каттус.

- Гаэллор, - продолжил учитель. - Помню, позавчера я давал тебе задание: составить эликсир целебного сна…

- Да, мастер Эллаир, - ответил эльф, доставая из поясной сумки глиняный флакончик. - Я его сделал. Только вам не хотел говорить, пока не испытаю... на Агасфере. Думал подлить его в воду, которое пьет наш кочевничек.

- Какое совпадение, - ухмыльнулся "кочевничек". - А я тут как раз добыл горсть дурманных поганок, все ждал, когда случится повод грибной супчик тебе приготовить…

Гаэллора передернуло. Встреча с розовым драконом оставила в его сознании неизгладимые впечатления, и повторить их он не жаждал. И грибы в этом лесу больше не собирал.

- Оставьте, - сказал Эллаир. - Пусть будет вам обоим наука проверять воду, которую пьете, и еду, которую едите. Дай мне свой эликсир, Гаэллор.

Наставник открыл флакон и влил несколько густо-фиолетовых капель в рот безумцу.

- Сейчас он уснет, - сказал учитель. - И я усну вместе с ним. И Мурр тоже. Не беспокойте нас, пока мы не проснемся, а затем я расскажу вам о судьбе этого человека. Только боюсь, не в радость нам будет новое знание, - Эллаир зевнул и прилег на траву рядом со своим пациентом, соприкоснувшись с ним затылками. - А вы пока повторите... хм... спряжения…

Безумец затих, перевернувшись на спину. Его дыхание стало ровным и глубоким. Мурр мягко вспрыгнул на его грудь, что-то переливчато мяукнул и, свернувшись клубочком, тоже задремал. Гаэллор мечтательно уставился на серп растущего месяца. Агасфер снял с огня котелок с кипящей водой и заварил бодрящие травы - ему предстояло дежурить первому...

Через сутки осунувшийся Эллаир, в глазах которого попеременно сверкали то гнев, то ужас, то жалость, сидел у костра, черпая ложкой агасферову уху, и поглаживал радостно повизгивающего безумца по соломенным волосам. И рассказывал:

- Когда этот юноша жил среди людей и мыслил как человек, родители и близкие называли его детским именем Святко. Войдя в совершенные лета, он бы носил имя Святогор, сын Люта. Но беда с ним случилась в последние годы отрочества...

* * *

Небо заволокло мрачным бурым пологом, и тресветлое солнышко едва-едва освещало деревню, укутанное в серый зипун. Люди кашляли, терли слезящиеся глаза и теребили густые бороды, в раздумьях и сомнениях: чем же прогневал род Медведя богов-благодетелей и предков-заступников? И старики не помнили такой великой засухи, губящей на корню посевы и выпивающей досуха колодцы и родники; а за этой страшной напастью пришла и другая, большая и страшнейшая, - лесные пожары. Волхв приносил жертву за жертвой, часами молил богов, полосуя свое тело священным ножом, но деревянные истуканы на капище оставались безгласны и бесстрастны. Ни ответа, ни помощи. И только дым становился все гуще.

Откуда пошла первая искра - боги ведают. А людям недобрую весть принесли охотники, возвращающиеся с дальней заминки. Им сперва не поверили: горе не прилежит к сердцу, и горевестника мало охоты слушать. Но вскоре над дальними лесами поднялись клубы дыма, и горячий юго-восточный ветер принес слабый запашок гари.

- Одна надежда на лешего, - бубнили поселяне, - ему-то никак не с руки добро хозяйское терять. Притушит батька-лесовик пламя, притушит, пока не разгорелось. Ему ж ответ перед лесным хозяином держать. Лесной хозяин-то нравом суров да вспыльчив - не поздоровится лешему, коли он малинники и борти не убережет…

Но, видно, и леший с напастью не сладил; дым все гуще затягивал небо, и люди уже привыкли заматывать рот и ноздри влажной холстиной, выходя из изб и землянок под тусклое солнышко. И совсем погано на душе стало, когда Святко, сын Люта и Святорады, на спор пробравшийся почти к самым гарям, вернулся с обгорелой медвежьей лапой. Лесной хозяин погиб в пожаре, а может, задохнулся в дыму. Некому больше защитить род Медведя от Чернобога-лиходея. Бабы рыдали в голос, мужи сгребали бороды в кулак и озабоченно качали головами.

- Болото держит огонь, - говорил Святко, вытирая листом лопуха чумазый лоб, - не пускает. Но скоро оно пересохнет, от жара солнечного и огненного, займется горюч-песок, и тогда придет к нам с пустошей севера белая лисица…

В роду Медведя не говорили о Смерти-Моране впрямую, разве только по глупости или ярости, чтобы не призвать ее на головы сородичей. Вот и Святко не сказал о запретной черноликой богине ни слова. Однако все знали, кого из темных богов повсюду сопровождает белая лисица, и поежились.

- Святогор, - спросил подростка Лихомир, княжий тиун, - а когда болото воды лишится?

- То кикиморы ведают, - подумав, отвечал Святко. - Да водяной, ежели живы они еще. А я гадаю токмо, и догадываюсь, что четверть луны оно еще будет держаться. А затем огонь переправу наладит и на нас помчится.

- Лишенько... - вздохнул народ. - Что делать-то будем, мужи братие?

- Собирайте вече, громадой решать будем, - рек Лихомир, почесывая узкий, почти лишенный растительности подбородок, наследство от прадеда-чуда. Проезжал когда-то обитатель Холма мимо деревни, остановился, привлеченный красой прабабки Лихомира, Звениславы, переночевал в ее избе... с тех пор в роду Медведя и завелись чудолюды-полукровки. Великая княгиня привечала их более прочих, так и в тиуны дед Лихомира угодил, и отец тоже, и сам Лихомир. - Звони в било, Святогор.

Над деревней разнесся мерный гром ударов деревянного позвонка в медное било. У пересохшего колодца собрались сыновья Медведя, и говорили, что боги на душу положат. Волхв же сжег курицу перед истуканом Рода, моля создателя людей и предка богов о даровании мудрости громадянам.

- Я так говорю, - гудел Лют, воздевая кулаки к небу, - на богов уже нет надежды. Сами себе не поможем - никто не поможет. Пока не пускают болота огонь на нас - возьмемся за топоры да порубим окрестные рощи. Пожарную вырубку на две сотни локтей сладим, ров по ней прокопаем, - и не одолеет нас огонь!

- Зря ты говоришь, Лют Бермятыч, - возражал ему старый Житослав, подхватив себя под ребра, - что неоткуда нам помощи ждать. Небось не одному хозяину леса дубравы и рощи дороги. Чудская княгиня тоже леса бережет и о деревьях печется. И волшебством прославлена.

- Верно, - зарокотали мужи, - верно. Челом бить княгине надобно…

- Какое дело чуди до людского рода? - хмуро спросил Лют. - Вот голодали мы дюжину весен тому назад, помогли они нам? Нет. Вот пришла к детям Совы холера о прошлом годе, люди яко мухи мерли? Помогли им чудские кудесники? Нет.

- И детей Совы больше нет, - кивнул Збиглас, - один я остался. Не помогли нам чуды.

Збиглас, сын Совы, был в гостях у рода Медведя, и когда пришла весть о холере, поостерегся возвращаться домой. А теперь уже и дома не стало.

- А ты, Лют, - ответил Житослав, - не путай дела. Ежели беда у людей случается, чуды не мешают нам помирать. Но нынче-то беда не у нас токмо, а у леса. Чуды говорят: заботьтесь о лесе не как о хозяйстве, а яко о друге, или даже яко о родителе-кормильце. Донесем до княгини весть, что беда лесу пришла, пусть она дождь наколдует. Не ради нас, а ради чащоб и дубрав, зверей и птиц лесных, но чуды помогут. Не могут не помочь.

- А вот ежели мы рубить рощу станем, - добавил Лихомир, - то как бы чуды на нас не осерчали, мужи братие. Не будет добра в том, что мы, избежав огня, не избегнем княжеской кары. Гонца надо посылать в княжий Холм, а то и не одного вестника, а челобитное посольство. Авось обернутся дня за два, ежели верхами.

* * *

Ох и натерпелся страху Святко, когда стрела с белоснежным оперением, смахнув прядку с его чела, пригвоздила наголовье епанчи к сухостойной березке. Пожалел даже мимолетно, что упросил батюшку взять его с собой, на чудеса Холма поглядеть да светлую княгиню увидеть.

Лют Бермятыч поморщился, но позволил сыну ехать с челобитным посольством. Кроме них со Святогором, прошение княгине вез тиун Лихомир, а с ним волхв Твердята - на случай, ежели уговор с чудами клятвой скрепить потребуется. Уговорили было и Житослава присоединиться, но тот намедни слег с дымной чахоткой, и тревожить старика не решились. Потому и Святогора взяли с собой: расседлывать лошадь, приуготовленную к дороге, - дурная примета.

"Будет о чем порассказать сыновьям и внукам, сидя на завалинке у избы!" - думал Святко, пока не обнаружил себя приткнутым к березе. И тут-то отрок вспомнил, что чудь - народ ехидный и хитроумный, к жестоким шуткам пристрастие питающий. И радостный смех откуда-то из-за куста бузины подтвердил его опасения.

- Стойте, не двигайтесь! - крикнул из-за кустов звонкий веселый голос. - Кто шевельнется, пусть пеняет на себя!

В голосе звучала снисходительная насмешка, но люди послушно замерли, где стояли, держа в поводу лошадей; ежели прогневать чуда, он с той же радостью в голосе и улыбкой на лице покалечит, а то и убьет ослушника.

- Так, добро! - прозвучал тот же звонкий голос, видя покорность смертных. - Медленно снимите с себя опояски, положите оружие наземь и делайте одиннадцать шагов вперед. Не больше и не меньше!

Люди подчинились. Святко замешкался, отцепляя себя от стрелы, и, отложив пояс с охотничьим ножом, сделал несколько шагов вперед. Но осекся по счету, и, почти сделав лишний шаг, остановился: прямо перед ним в землю воткнулся десяток или более стрел. Убоявшись, отрок сделал пару шагов назад, но еще несколько стрел воткнулись за ним и по бокам, замкнув Святко в своеобразной ограде.

- Одиннадцать шагов, не больше и не меньше! - напомнил звонкий голос. - Не навычен счету? Так сиди в клетке, дикарь! Там тебе самое место!

Со всех сторон послышался радостный хохот. Святогор скрипнул зубами, набрал в грудь воздуха, дабы объяснить чудской страже обычаи доброго гостеприимства: никто из сыновей Медведя не позволил бы ни себе, ни соседу так обойтись с мирным пришельцем. Но отрок осекся, узрев яростно-мрачную жилку на челе отца. Лют, Лихомир и Твердята натянуто ухмыльнулись, угодливо поддержав шутку хозяйскую. Не след гостю приходить в чужой дом со своим уставом. Ежели в обычае чуди встретить гостя насмешкой, придется терпеть. Тем более что пришли они как просители, и ради спасения рода от великой напасти многое готовы были перенести.

- Но шутки вы понимаете, - изрек звонкий голос. - Это хорошо, значит, не все так безнадежно, как можно было бы опасаться, глядя на вашу дикость. Так и с чем пожаловали, гости дорогие?

Только чуд мог парой-тройкой призвуков к слову превратить вежливое вопрошание, какое и в деревне обращали к гостю, в тонкое оскорбление.

- В беде великой, - сказал Лихомир, - пришли мы челом бить княгине нашей и вашей, чтобы волшебством своим избавила она нашу деревню от напасти.

- Какое дело княгине до ваших напастей? - в голосе послышались скучающие нотки. - Разве своего ума вы лишены, что ищете помощи чужого? Идите прочь, здесь не будет вам помощи.

- Угрожай напасть лишь нам, не нарушали бы мы покой княгини, - прогудел Твердята. - Но разве не поможет княгиня лесу, видя, что беда угрожает ему? Тем и нас спасете.

- Может, - добавил Лют, - до нас огонь и не доберется, но лес погибнет. Тяжко нам видеть родные дубравы и березняки, выгоревшие дотла, и горевали мы, когда пришла весть о гибели хозяина леса. Но мы не в силах помочь. А вы в силах.

- Помочь лесу, говорите? - раздумчиво произнес голос. - Что ж, человек, мне радостно видеть, что наши уроки не пропали втуне. Триста лет мы учили вас любить Живой Мир и чувствовать его боль, и хвала поднебесным духам, что они вложили в наши уста слова, понятные вашим сердцам. Ради этой хвалы позволяю предстать вам к трону княгини, чтобы и она порадовалась плодам своих усилий и даровала вам свою милость. А ты, отрок, выходи из загородки. И бери пример со своего отца, становись таким, как он, и будет тебе счастье, а Живому Миру и нам - радость!

Кусты раздвинулись, и на поляну вышла, покачивая бедрами, невысокая изящная девка... нет, дева. В руках она держала выгнутый лук, на тетиве которого лежала стрела. Дева плавно обошла замшелый пень, подобрала с земли пару стрел, сунув их в колчан, и с легкой улыбкой взглянула в глаза Святогора. Дева была одета в короткую зеленую рубаху и зеленое же... хм... исподнее в обтяжку. Деревенские девки и бабы носили длинные одежды до пят, и пределом мечтаний отроков, входящих в возраст мужских желаний, было узреть середину девичьей лодыжки. Но отвести взгляда от чудинки Святогор не мог. По строгим устоям деревни, конечно, чудская дева не была красавицей: не было в ее худосочном стане той дородности, что свидетельствует о крепком здравии и расположенности к рождению сильных сынов. Однако чуждая краса девы была чарующей и соблазнительной, и на лице отрока проступили красноватые пятна.

- Не пялься, - шепнул ему отец. - Еще осерчает.

- Пусть смотрит, - остановила его чудинка. - Меня это забавляет, а ему, глядишь, позволит узнать, что такое истинная красота. Ведь никакого сравнения с вашими грязными девахами, правда, малыш? - она обернулась вокруг себя, прокрутившись на мыске сапога из мягкой кожи.

- Э... - выдохнул опростоумевший Святогор.

- Зато теперь сможешь рассказать своим приятелям, - рассмеялась дева, - как выглядят чудинки со всех сторон! Ох, дурную услугу я тебе оказываю, отрок, ведь после меня ты, верно, на своих девок и глядеть-то не захочешь!

Ее звонкий смех, похожий на перезвон колокольчика, поддержали и другие чуды, мужчины и женщины, выбираясь из леса. Общим счетом их было до полудюжины, в руках чуды держали искусно изноровленные луки и копья. Чуть помедлив, к их веселью присоединились и люди, и даже Святогор выдавил из себя слабую улыбку. Дева перемолвилась с сородичами на своем шелестящем языке, и вновь обратилась к людям.

- Но довольно веселья, будем о деле говорить. Меня зовут княжна Эллинир, я десятница пограничной заставы Холма Серебряного Сокола. А как вас зовут, гости дорогие?

Люди назвались.

- Лихомир, сын Лихослава? - уточнила Эллинир.

- Да, княжна.

- А деда твоего, случайно, звали не Чудолюд?

- Да, княжна, - удивленно пробормотал Лихомир.

- Потрясающе! - Эллинир чуть не подпрыгнула на месте. - Ллиарн! - крикнула она и добавила несколько слов на родном языке.

К княжне подошел высокий воин, державший в руке длинное копье с листовидным наконечником. Он что-то спросил; княжна, указав на Лихомира, что-то ответила. Чуд вытаращился на тиуна, едва не уронив копье.

Лихомир осторожно отошел на шаг и поклонился воину. Нечасто человеку доводится видеть чуда в замешательстве. Такое и не к добру может оказаться.

- Лихомир, - позвала его княжна. - Что пятишься? Не вижу искрометной радости на твоем челе! А говорят еще, люди почитают и уважают своих пращуров!

Тиун вытаращился на чудского воина. А тот - на него.

- Истинно так, дорогой гость, - внесла ясность Эллинир. - Вот, знакомься, это твой прадед, зовут его Ллиарн! Прошу любить, но потом не жаловаться.

На человеческий взор Ллиарну было лет восемнадцать, и сорокалетний тиун, озадаченно сжав в кулаке длинный вислый ус и сморщив загорелый лоб, взирал на вечно юного прадеда. Святко, внимательно присмотревшись к обоим, узрел сродственное сходство: черты подбородка были одинаковы что у предка-чуда, что у правнука-человека.

- Ну что, дорогой, как тебе потомок? - спросила княжна, сначала на родном языке, а потом и на человеческом - для гостей. - Хорош? А будешь знать, как к смертным девицам приставать и от зачатия не предохраняться! Я его еще с твоей мамой познакомлю, как в Холм доберемся! Или не надо?

Лихомир справился с дрожью и немедленно рухнул на колени. Теперь уже чуд в ужасе отпрянул от дикого смертного.

- Благословите меня, старейший! - воскликнул тиун.

Ллиарн с мольбой во взоре обратился к княжне. Та что-то чирикнула ему на ухо и хитро прищурившись, подмигнула человеку.

- И как он поладил с твоей прабабкой? Ведь ни словечка же на вашем наречии не понимает. Хотя Ллиарн - отрок миловидный, что правда, то правда. А вашим девкам разговоры не нужны, они сразу на спину падают при виде эдаких красавцев, да?

Лихомир хмуро промолчал. Ллиарн бросил в его сторону несколько слов и удалился, не оборачиваясь.

- Он сказал, - с наслаждением перетолмачила княжна, - что лишь на одно может дать свое благословение и тебе, и твоим потомкам: чтобы ты более не попадался ему, бедняге, на глаза! Ошеломила его встреча с правнуком, лапочку, - только-только жениться собрался, а тут такая весть! Ничего, ничего, это поначалу, это с непривычки он так. Лет через пятьсот-семьсот привыкнет... жаль, ты не доживешь, Лихомир!

- Да, княжна, - сказал тиун.

- Но довольно и об этом, - сказала Эллинир. - Вы хотели войти в Холм и предстать перед моей матерью и повелительницей? Да будет так. Вы предстанете. Но в Холм не войдете, ибо незваными явились сюда. Я отведу вас в дом стражи.

- Но, княжна, как же мы предстанем перед светлой княгиней, не входя в ее чертоги? - осмелился спросить Твердята.

- Помните, куда и к кому вы пришли, - ответила дева. - Мы владеем познаниями, которые вы, забродыги, не в силах даже вообразить. Вы не встретитесь с княгиней. Но вы предстанете перед ней.

* * *

В доме стражи были прохладно, и совсем не ощущался запах гари. Люди с наслаждением вдыхали позабытую сладость свежего воздуха и украдкой озирались по сторонам, восхищаясь искусством чудских мастеров, украсивших тонким узорчатым шитьем полотнища, завешивающие стены и укрывающие пол. Они созерцали деревянные столбы и прозрачные шары, в которых билась и дрожала синеватая и зеленоватая дымка, ярко, ярче большой восковой свечи или даже дюжины таких свечей, озаряющая внутренние клети жилища пограничной стражи.

- Когда вы увидите пред собой светлый лик княгини, - наставляла их Эллинир, пока ее сородичи размещали на невысоком порожке большое округлое зерцало, украшенное дивной златомудрой резьбой и переливающееся колдовским светом, - немедленно падите на колени и, биясь головой о землю, троекратно хором возгласите: "Повеления княгини не оставят нас нагими!" Так приносят челобитные в нашем обычае, и бойтесь нарушить его своими невежественными установлениями. Как вы там говорите? В чужие деревни свой обычай не несут... Так, кажется. Все уяснили?

- Да, княжна, - ответил старый волхв. - Троекратно возглашаем "Повеления княгини не оставят нас нагими!" и бьемся коленопреклоненно головой о землю.

- Молодцы! - прищелкнула языком дева. - Ну, готовьтесь!

Она подняла руки, разведя их в стороны, и запела на чудском наречии. Колдовская песнь вздымалась и опадала, словно волны, развевалась на ветру и, сжимаясь, падала в глубины морские. Голос девы менялся от высокого к низкому, и обратно, и наоборот, и люди, захваченные очарованием волшебного заклятия, не сразу опамятовались, когда плоский личник зерцала пошел искрами и рябью, и в расходящейся серой дымке проявился чертог с высокими сводчатыми столбами.

Посреди чертога, на престольной надолбе, восседала сама княгиня чудов, и смотрела на них своими раскосыми очами, мудрыми, всепонимающими и величественными. Вокруг княгини стояли ее ближние бояре-советники, среди коих более иных выделялся высокий чуд с бледной кожей жителя подземелья и волосами цвета воронова крыла, надменно взирающий на челобитников.

Эллинир пихнула Лихомира в бок, и тот, а за ним и остальные посланники упали на колени, и стуча головой о землю, возгласили неслаженным хором:

- Повеления княгини не оставят нас нагими! Повеления княгини не оставят нас нагими! Повеления княгини не оставят нас нагими!

Княгиня за зерцалом пораженно созерцала сие действо, затем осторожно улыбнулась. И тут словно гром грянул: смеялись все, и советники у княжьего трона, и воины пограничной стражи, и Эллинир, держась за чрево, скособочилась в приступе хохота. И только четверо людей смотрели, не в силах уразуметь повода для хозяйского веселья.

Княжна проговорила что-то сквозь хохот, обращаясь к своей матери. Та ответила ей на родном наречии, строго сдвинув тонкие брови. Эллинир чуток утихомирилась, но княгиня не удержалась, прыснула в кулак. И снова загремел радостный смех.

Наконец, отсмеявшись, княгиня воздела десную длань, и утихло веселье.

- Не судите нас строго, - обратилась она к людям. Наречие дома Медведя в ее устах звучало не так естественно, как в устах ее великолепной доченьки, но значимых огрехов не допускала и она. - Не судите, друзья и ученики наши. Моя дочь любит веселиться, и радуется, умея повеселить сородичей. Великое благо для нашего народа, что чуды, предназначенные Живым Миром быть его правителями, находят радость в том, чтобы разделить свое счастье с сородичами. Не надо более коленопреклонений и восклицаний, дорогие гости. Просто порадуйтесь вместе с нами! И не держите зла на мою дочь.

- Благодарствую за ласковое слово, княгиня, - произнес Лихомир, вставая с колен. - Но в страшный час мы вошли в ваш дом, и не в силах смеяться над доброй шуткой, даже если она и дарована нам высокородной девой. Не до смеха тем, кому грозит великая беда, и тем менее охоты смеяться, когда беда грозит и землям вокруг нас. Огонь пожирает леса, которыми жил наш род еще до прихода вашего племени, и недалек день, когда он пожрет и наши жилища.

- Что же вы хотите от нас? - спросила княгиня.

- Спасите нас, светлая госпожа! - воскликнул Твердята. - Спасите наши леса от огня, а нас от злой погибели! Нам больно смотреть, как гибнет лес, вскормивший наших отцов, и мы боимся за жизнь себя и наших родичей! Вы пришли сюда из иных земель, чтобы наставлять нас в чудской мудрости - так позвольте же нам выжить! Мертвому не надобно учение.

- И вы ничего не можете сделать сами?

- Можем, княгиня, - глухо сказал Лют. - Но не по нраву вам придется наше дело.

- Поведай о нем, человек. А уж по нраву оно нам или нет, о том решим мы сами.

- Дело наше таково. Мы вырубим леса окрест нашей деревни, чтобы огонь, подступив к пределам жилищ рода Медведя, не покусился на наше добро. Пожар не превозможет пожарную вырубку, и мы останемся живы, хоть и потеряем лес. Дадите ли вы свое позволение на сие, княгиня?

- Нет, человек, не дам я такого позволения, ибо недолжное ты задумал, - ответствовала княгиня. - Многие живые вековые деревья превратятся в мертвые бревна ради спасения мертвых же бревен, составляющих ваши обиталища. Вы хотите увечить Живой Мир, дабы выжить самим. Так поступают с врагом, раня его тело, чтобы он не изранил вашу плоть. Но Живой Мир - не враг вам. Недостойно сына Живого Мира, существующего по воле и милости родителя, поступать так с тем, кто даровал вам возможность жить, дышать и мыслить. Я знаю волю Живого Мира, я чувствую его. И я не могу позволить вам причинить ему такую боль.

- Княгиня! - вскричал Лихомир, снова падая на колени. - Живой Мир причиняет боль нам! И причинит большую, если мы не восстанем против него как врага! Мы не можем иначе. Мы не можем, но вы, чуды, можете! Вы умеете говорить с лесом и землей, вы великие заклинатели и чудотворцы! Убедите богов не жечь наши дома и поля, уговорите огонь утихнуть! Спасите и нас от ярого пламени, и лес от пожаров и порубок! Спасите, чуды! Вы ведь можете! Молим вас!

Лихомир затих, уткнувшись лбом в пол. Светлая княгиня восседала на престоле, хмурилась, и от ее взора, доброго, всепонимающего и пронизанного жалостью, Святогору сделалось не по себе. В уголке глаза княгини блеснула прозрачная слеза.

- Мы не в силах остановить пожары, - выдавила она из себя. - И начало-то им положено по нашей вине: в день солнцестояния огненным колдовством призывали мы солнечный жар с небес на землю, и не рассчитали мощи своих заклятий. Поднебесные духи услышали нашу неосторожную просьбу и сделали по слову нашему. Простите нас, люди. Мы разбудили потаенное желание мира, и, когда поняли, что наделали, мы не смогли исправить собственный же промах. Простите нас и за это. Живой Мир ныне желает огня и пепла, и мы, те, кто исполняет волю мира, не противостанем ему.

- Но мы тогда умрем! - воскликнул Святко.

- Возможно, - кивнула княгиня. - Но вы - дети Живого Мира, и судьбы ваши от Мира исходят и к нему возвращаются. Если Живой Мир счел нужным забрать дарованные вам жизни, он в своем праве. Примите же с благодарностью судьбу, назначенную вам, и верьте, что на пепле ваших домов и тел взрастет новая трава, зашелестят листвой новые деревья и поселятся новые обитатели. Может, это утешит вас пред лицом неизбежной смерти. Мне невыносимо жаль вас, друзья и ученики, и я скорблю о вашей судьбе. Но помочь вам мы не в силах. Проживите же с радостью и улыбкой на устах недолгий отпущенный вам век…

- А если... - начал Твердята.

- Если вы откажетесь принять судьбу, которую назначил вам Живой Мир, - ответил вместо княгини советник с надменным взором, - то лично я, Мэаллар, прослежу, чтобы вы не избегли своего жребия. И наказания за боль, причиненную Живому Миру.

Произнося эти слова, чуд кривился, словно бы звуки наречия сыновей Медведя оскверняли его гортань.

- Поймите, смертные, это не угроза, - продолжал он. - Это обещание. И мое слово чести, силу которого знают все мои сородичи.

Сородичи Мэаллара, и даже княгиня, медленно наклонили головы.

- Но не все еще потеряно даже для вас, - сказала повелительница чуди. - Возможно, Живой Мир опомнится в самый последний момент и остановит всепожирающее пламя. И вы останетесь живы. Надейтесь на это.

Зерцало пошло рябью, посерело и поблекло. Престол королевы исчез с волшебной глади.

- Ну вот что, чудь красноокая, - размеренно проговорил Лихомир, окидывая взглядом окруживших его пограничных стражей, и встретившись взором с княжной. - Вот что, княжна Эллинир. Передайте своей матери, что князь, отказывающий своим смердам в защите в час нужды, и обещающий кару тем, кто пожелает защитить себя сам, не по праву зовется князем. Сыновья Медведя ломают меч верности недостойной княгине. Отныне мы живем по своей воле.

- Вы ищете смерти? - спросила дева, нахмурив чело. - Остановись, тиун, и возьми назад поспешные речи. Мэаллар не любит шутить своим словом. Он придет и силой принудит вас принять решение княгини.

- Мы исполчим рать и будем биться с вами, - просто ответил Лихомир.

- Вы не выстоите.

- Зато умрем достойно.

Эллинир подошла к Твердяте, тяжко опирающемуся на свой резной посох.

- Что, волхв? Печально смотреть тебе, как друг идет против воли княгини? Но ты мудр, тебя послушают сородичи, если ты возразишь безумному тиуну. Что ты скажешь своим сородичам, когда придет время рубить, - она скривилась, - и превращать прекрасные зеленые деревья в мертвые гниющие бревна?

- Я скажу, - волхв выпрямился и пригладил бороду, - что лучше превратить живые деревья в бревна, чем допустить превращение живых людей в обугленные трупы, а домов - в пепелища. Я поддержу Лихомира. Он прав.

- Лют, - тихо сказала княжна, посмотрев в глаза отцу Святогора. - Лют! Ты говорил о том, что любишь лес и печалишься о его боли. Неужели ты позволишь своим сородичам обидеть Живой Мир? Неужели не убедишь их покорно принять волю силы, создавшей твой народ и даровавшей ему жизнь?

- Люди не от ваших богов произошли, - отрезал Лют Бермятыч, - и Живой Мир нам не создатель. За обиды, причиненные чужим богам, я не буду держать ответа. А вот ежели я попущу умереть своим родичам, за то спросят с меня Творец людей и отец-Медведь, когда я предстану перед ними в назначенный час. Со своими богами вы, чуды, договаривайтесь сами. А я, вернувшись домой, возьмусь за топор. Когда же придет Мэаллар, топор станет секирой.

Эллинир, чуть помедлив, подошла к Святогору и коснулась узкой рукой его плеча.

- Тебя я ни о чем спрашивать не буду, Святко, - ласково сказала она. - Ты пойдешь за своим отцом, и не усомнишься в его воле. А жаль. Через несколько лет ты стал бы красавцем и даже, наверное, мы с тобой могли бы... Но, к несчастью, ты умрешь раньше. Прощай, малыш...

Она помедлила, дотронулась рукой до щеки Святогора и вдруг, приподнявшись на цыпочки, легонько коснулась его уст своими.

- Прощай, - повторила чудская княжна и исчезла за завесой из паволок.

* * *

Дождь колотил по соломенным крышам изб, заливая горелые пепелища, наполняя водой родники, ручьи, реки и болота, размазывая густую грязь изноровленного вокруг деревни рва, неровным шрамом окольцовывающего деревню сыновей Медведя. На околице стучали топоры и гулко ухали молотобойцы: люди спешно ставили городьбу из бревен, срубленных ради расчистки пожарной просеки. Нерадостна была эта работа, и роптали многие на Лихомира, Твердяту и Люта Бермятыча, вернувшихся из княжьего Холма с вестью о том, что род Медведя отныне враждует с чудью красноглазой.

А пожар до деревни так и не добрался; понизу распространялись огни, перевалив болото, распространялись, да так и не дошли до деревни. Всего каких-то полтора переклика не дошли огни к тому дню, когда северо-западный ветер, несущий бурю, град и долгожданную прохладу, не обрушился на жестокое пламя, заливая его, задувая, отбрасывая обратно на выгоревшие пустоши, где огонь, лишенный привычной пищи, вяло затихал под бурным ливнем. Но кто мог знать? Разве что чудская княгиня могла, ведь недаром же она предупреждала людей: надейтесь на милость Живого Мира! Но нет, решили люди поступить по своему - и погибли старые добрые дубравы и рощи, а вокруг деревни спешно вырастала городьба, бесполезная, наверное, против чудского волхвования. И ведь смиловался Живой Мир... а может, и не смиловался, а жестоко подшутил на чудской ехидный лад. А не вырубили бы - так бы все и сгорели. Кто может понять чудь и ее богов? Не для нашей смекалки это дело, а дело - сделать, как заповедали боги, а там надеяться если не на долгую жизнь, так на честную смерть. Так говорили Твердята и Лют Бермятич, и поселяне, сжимая в кулаке бородки, соглашались с ними - и с Лихомиром-чудолюдом, бывшим княжьим тиуном, ставшим, по нынешней недоброй поре, воеводой рода Медведя.

Воевода сидел на скамье в широкой горнице общинного дома. Уютно потрескивал огонь, каменная кладка очага распространяла по клети жар. Лихомир сжимал в руке медную чашу, наполненный хмельным медом, и буравил пронзительным взором чуда в белом, украшенном черной вышивкой плаще, стоявшего перед воеводой. Вокруг сидели старейшины рода: Лют с Твердятой, чудом переживший дымную чахотку Житослав, кузнец Малорад, старшины охотников, бортников, плотников, рыбарей...

Чуд был посланцем врага, поэтому ему не предложили ни скамьи, ни колоды. И оружие ему тоже велели оставить у входа, но посол не подчинился наказу хозяев. Чем сразу же настроил против себя даже и тех, кто не радовался бунту Лихомира. Нарушать обычай гостеприимства не дозволено никому.

- Говори, нежеланный гость, - протянул Лихомир, - и уходи прочь. Здесь не рады тебе.

- Я Толлиан, сын Алленира, - заявил чуд, коверкая звуки языка людей, - и мне нет дела до того, рады вы мне или нет. Я несу вам слово княгини Серебряного Сокола на лезвии своего меча.

Чуд снял с пояса ножны с мечом и выдвинул ясный клинок наполовину. Старейшины с проклятиями кинулись к посланцу, окружая его.

- Не бойся, клятвопреступник, - небрежно сказал чуд. - Я не собираюсь марать свой клинок твоей кровью. Пока не собираюсь. Но знай, Лихомир, сын Лихослава, предавший кровь своего прадеда, что мой меч однажды выпьет твою никчемную жизнь. Если ты не подчинишься воле княгини.

- Оставьте его, - велел Лихомир. Старейшины нехотя подчинились. - И чего же хочет твоя княгиня от сыновей Медведя?

- Таково слово княгини. В своем великом милосердии Живой Мир не пожелал лишить вас жизни, и остановил губительное пламя, не коснувшись ни ваших домов, ни ваших тел. Он дал вам возможность выжить. И мы даем вам эту возможность. Но вина, которую вы понесли за свои вырубки, должна быть искуплена. Вы не хотели жить в благочинии и покорности на благодатной земле, которую Живой Мир даровал сыновьям Медведя, и мы отныне не потерпим вашего присутствия на земле, владеть которой вы недостойны. Вы покинете ее навеки, переселившись в безводные пустоши на дальнем юге. Вы изранили и убили деревья, вы сорвали дерн и разорили лесное разнотравье - так живите среди песков, где нет ни древа, ни травинки! Это достойная кара за ваше преступление!

- Ты... - Лихомир задохнулся от ярости. - Мы…

- Я не закончил свою речь, клятвопреступник, - надменно прищурился Толлиан. - Далее, вы возместите вред, который эта прекрасная земля понесла по вашей вине, и по вине ваших предков, забывших о благе Живого Мира, воспитавших вас, недостойных наследников и убийц деревьев. Прежде чем уйти, вы снесете свои дома, капища и эту отвратительную городьбу, чудовищную могилу злосчастных дубов и сосен. Каждое мертвое бревно, бревнышко, веточку, досочку и любой деревянный предмет, что есть в вашем грязном селении, вы разобьете в мелкую щепу или пережжете в золу. Вы удобрите почву нового прекрасного леса, что вырастет на месте вашей деревни, полей и проклятого рва. Вы разгребете от завалов окрестные пожарища, и насадите молодые деревья на них, и на полях, и на просеках, и на месте ваших халуп. Может, хоть так вы вспомните о своем предназначении - о том, что вы созданы Живым Миром ради того, чтобы трудиться, украшая его лик. Мы же созданы для владычества над плодами ваших трудов, и будьте уверены - мы сохраним красоту Живого Мира лучше, чем вы. Итак, вы уничтожите на этой земле все следы своего пребывания. После этого вы покинете эти места. Навсегда.

Лихомир выдохнул, но не от облегчения. Воевода просто переводил дыхание.

- Какой срок княгиня дает нам на раздумье? - спросил он.

- Она не дает вам срока на раздумье, - ответил Толлиан. - Воинство Холма уже на пути, и завтра осадит ваши недостроенные стены. Вы подчинитесь немедленно или испытаете на себе гнев Старшего Народа.

- Что думаете, мужи братие? - обратился Лихомир к старейшинам. - Любо нам обрести милость чудской княгини? Любо нам разорить наши дома, бросить курганы предков, отдать врагам родовые земли?

- Любо жить среди песков, где нет ни дерева, ни травинки, и негде ни вспахать поля, ни построить избы? - вторил ему Лют Бермятич.

- Любо отдать богов наших на поругание, - возопил Твердята, - сжечь кумиры и удобрить их пеплом деревья? Любо порушить родовое капище? Любо выбросить в костры обереги? - он указал посохом на резную деревянную чурку, потемневшую от времени: изображение берегини, многие века охранявшее горницу собраний от беды, вытесанное, по преданию, самим пращуром-Медведем. - Любо?

- Это ваш бог? - презрительно скривился Толлиан. - Больно и смешно видеть, как вы, смертные, убиваете живые деревья ради того, чтобы воздать хвалу их мертвым останкам. Проклятье! - Чуд выхватил меч и рубанул по берегине, развалив истукан надвое. - Вот ваш бог: два куска мертвого дерева! И все ваши боги таковы! Любо вам было молиться богам, неспособным защитить себя от меча? Сожгите свои истуканы и исполните волю княгини! Ну что? Любо? - Чуд расхохотался, держа в руке меч.

Люди оторопели, видя, как чуд насмехается над их богами. Почему его не поразила молния Перуна? Почему ясное солнце, Ярило, не пало на землю и не сожгло этот дом со всеми обитателями? Почему с севера, наконец, не пришла Черноликая, ведя на поводке белую лисицу? Неужели…

- Кощунник! - волхв Твердята замахнулся посохом на Толлиана. - Чтоб тебе провалиться к темным богам за то, что ты делаешь! Я не посмотрю, что ты посол…

- Вот чем потчуют гостей в доме Медведя? - воскликнул чуд. - Дубьем и проклятьями? Что ж, ты сам напросился, смерд…

Его тонкий меч с листовидным клинком нащупал сердце Твердяты и выскользнул наружу, прежде чем оно перестало биться.

- Все всё поняли? - спросил он опешивших людей. - Поднявший руку на чуда недостоин осквернять своим дыханием воздух Живого Мира. Его постигла справедливая кара! И та же кара постигнет вас, если не подчинитесь нашему приговору. И не помогут вам трупы убитых деревьев, коих вы признаете богами!

Тело волхва осело, и посох с громким стуком вывалился из руки мертвого Твердяты. Лихомир медленно встал со своей скамьи, держа длань на рукояти меча. Лют придвинулся к двери, заслонив ее своим могучим телом.

- Проклятью повинен, - медленно проговорил воевода, - пришлый человек, оскорбивший богов. Изгнанию повинен пришлый человек, оскорбивший хозяев дома. Смерти повинен пришлый человек, убивший хозяина дома. Соделавший все это повинен злой смерти.

- Я не человек, - сверкнул глазами чуд.

- Но ответишь по человеческой правде. Взять его! - рявкнул Лихомир.

Толлиан не сумел воспротивиться, когда смертные, каждый выше и вдвое шире его, вышибли из руки меч и выкрутили предплечья за спину. Он шептал слова заклятий, шевелил пальцами, но втуне.

- Что, чуд красноглазый, - прорычал Лихомир, - не идет волхвованье-то? Видать, не ко времени ты богов оскорблять стал, есть у них еще сила проклясть тебя, мразь остроухая!

Чуд не ответил, притиснутый к полу огромадной тушей Люта Бермятыча.

- Что делать-то с ним будем? - спросил Ухвал, старшина охотников.

- Злой смерти предавать, - сказал Лихомир. - Как положено по древней правде.

- Дык это ясно, - сказал кузнец Малорад. - Только какая ж смерть для него, чуда в перьях, достаточно злая?

Воевода задумался.

- Есть у меня одна мыслишка, - недобро протянул он.

- Что за мыслишка-то? - прогудел с пола горницы Лют Бермятыч.

- А помнишь, Лют, как послала нас княгиня злой смерти в огненном смерче ждать да радоваться уготованной судьбе? - ответил Лихомир вопросом на вопрос.

- Такое век не забудешь, - буркнул отец Святогора. - Лежи смирно, ты! - прикрикнул он на чуда. - Лихомир, повремени... ты, стало быть, мыслишь…

- Мыслю, сородич. Пущай-ка этот чуд познает на своей дивной шкуре, какую судьбу напророчил нам ихний клятый Живой Мир вместе с пресветлой княгиней.

- Только вот жаль,.. - буркнул Лют.

- Чего жаль? - не понял воевода. - Уж не этого ли выродка остроухого ты пожалел, Лют?

- Жаль, не поведает он своей княгине, каково оно, заживо сгореть!

- И взаправду жаль, - подтвердил старый Житослав.

Малорад медленно кивнул.

- Вы не посмеете! - придушенно пискнул чуд из-под Люта Бермятыча.

- А что остальные рекут? - Ухвал подергал себя за бороденку. - Ежели мы попалим этого чуда, так ведь изгнанием в пустыню не отделаемся. Нас всех убьют.

- Верно мыслите, мужи братие, - согласился Лихомир. - Иди, Ухвал, собирай громаду. Коли всенародно решим жечь, то сразу же и сруб для чуда спроворим. А нет, так отпустим поганца, - он подумал и добавил, - только ежели отпустим, я вам более не воевода и не сородич.

* * *

- Чудь идет от Холма, а стало быть, с севера, - наставлял Лют Бермятыч своего сына. - Толлиан говорил, что войско будет здесь уже назавтра, а значит, сейчас они стоят в перекликах в шести от нас, никак не больше. Чуды тоже пожрать не дураки, значит, стоят они становищем. Верно, есть у них и заставы, и дозоры, и волшебство неведомое, но ты знаешь здесь каждую ямку и камушек, а они - нет.

- Но как же мне избежать их колдовства? - спросил Святогор.

- Чудь, она как зверье, - ответил вместо отца Ухвал. - Более чует, чем размышляет. Не ведаю, поспособствует ли тебе мой совет, но знаешь, есть у нас, звероловов, тайная уловка. Тебе рассказываю, хоть ты и не вошел в должный возраст, но тебе надобнее. Так вот, ежели на сторожкого зверя ты в засаде засел, старайся и думать как зверь, а лучше - как древо. Не рассуждай, чувствуй землю и лес, и чувство же возвращай ему. Береги свой ум от слов. Усыпи свое разумение, но не ощущение, представляй, как струится по корням вода, а листву ветерок колышет. Мне, случалось, оная уловка помогала. Дадут боги, и тебе поможет.

И вот Святко, засев под кустом в непролазной чащобе, за дубравой, где когда-то с друзьями-сородичами собирал знатные боровики, впивался острым взором в ближнюю полянку, освещенную бело-зеленоватым холодным светом. Чудь не жгла костров, то ли опасаясь выдать себя, то ли, что вернее, не желая рубить на дрова живые деревья. Враги негромко переговаривались на своем шелестящем наречии, чистили сброю, точили лезвия, плели колдовские заклятия. Совет Ухвала работал добро, и дозоры, уже четырежды проходившие совсем рядом от укрытия Святогора, не замечали его присутствия.

В трех-четырех сотнях локтей от его укрытия снова послышалась чудская речь. Еще один дозор. Святко вжался в землю, стараясь представить себя древом и не рассуждать, ни в коем разе не думать словами. Чуды шли тройкой, неровным клином неподалеку друг от друга. Негромко переговаривались, посматривали по сторонам, и сердце Святко вдруг сладко екнуло: в старшине дозора он узнал княжну Эллинир. В памяти всплыл вкус ее лобзания, и отрок чуть дрогнул от сладкой неги. Надолго запомнит юноша эти уста…

"Знать бы, а она меня помнит? - мелькнула мысль. - Или уже и думать забыла о смертном, обреченном на безвременную гибель?"

Чудь вдруг насторожилась, зашелестела, переговариваясь, и Эллинир повелительным взмахом руки отправила сородичей в его сторону. Дозорные держали оружие: у одного копье, у другого лук, и они, казалось, знали, кого ищут. Его!

Святко с ужасом выдохнул. Слова! Он размышлял об Эллинир, думал о том, как его ловят... и не сразу понял, что именно думает. Думает словами!

Княжна что-то прокричала на своем наречии. Подождала. И обратилась к кустам уже людской речью:

- Выходи, человек! Мы знаем, что ты здесь! Сдавайся по-хорошему, иначе мы просечем стрелами весь этот перелесок!

Угроза была не пустая. И отступить Святко не мог, в этом буреломе можно ползти, но невозможно бежать. Его поймают в два счета. Значит, надо сдаваться. И попробовать бежать позже. Ежели сладится.

- Сдаюсь! - крикнул он. - Не стреляйте!

Порвав рубаху, отрок выбрался на полянку.

- Ты! - воскликнула Эллинир, разглядев, наконец, своего пленника.

- Я, - вздохнул Святко. - И если б не ты, вы б так меня и не отыскали.

- Значит, мне повезло, - улыбнулась княжна. - А тебе не повезло. Сведи руки за седалищем. Тебя сейчас свяжут и поведут к воеводе Мэаллару. Что, страшно? - спросила она, видя, как побледнел человек. - А нечего было деревья рубить!

Воевода сидел на складной скамье и потягивал какой-то напиток из серебряного, украшенного самоцветами кубка. Эллинир склонилась к Мэаллару и что-то зашептала. Мэаллар спокойно кивал. На его лице не было и следа надменности, оно казалось живым, ярким, и сам воевода гляделся славным витязем, блистательным полководцем. Наверное, думал Святко, глядя на врага, его уважают князья и бояре, превозносят сотники и десятники, и боготворят простые дружинники. Но тут он резко обернулся к пленнику, и губы воеводы чудов искривила знакомая презрительная ухмылка.

- Говори, - отрывисто приказал он Святогору.з

- Что говорить? - буркнул тот.

- Все. Как будете воевать, как защищаться, какие у вашей городьбы слабые и сильные места, чем вооружены, кто из вас хороший воин, а кто, напротив, труслив и слабосилен. И куда, Враг побери, пропал мой посланник, Толлиан?

- Не буду я ничего говорить, - Святко сжал губы.

- Будешь, - хмыкнул Мэаллар. - Вопрос только в том, сколько сил мы потратим на то, чтобы заставить тебя заговорить, - он перешел на язык чуди, обращаясь к княжне. Кажется, он что-то предлагал ей; дева отказывалась, мотала головой, и на ее лице было написано отвращение и ужас. Заставляет ее совершить пытку? Зачем? В наказание за что-то? Или воевода надеется, что Святко не выдюжит боли, причиняемой рукой княжны, и боли, что жестокое дознание причинит ей самой? Зря надеется: хоть и сладко лобзание чудской девы, но даже ради нее сын Медведя не станет предателем.

Выведенный из себя воевода рявкнул на княжну. Та всхлипнула, вытерла слезы, кивнула Мэаллару и подошла к человеку.

- Прошу тебя, - сказала она. - Ответь на вопросы воеводы по-доброму, этим ты избавишь и себя, и меня от страдания. И может, даже сохранишь свою жизнь.

Святогор сжал зубы и ничего не ответил.

- Приступай же, Эллинир, - приказал воевода. - Не оттягивай неизбежное.

- Прости меня, - шепнула она отроку, вращая над его головой почти соприкасающимися ладонями. - Я не хотела…

Святко внутренне напрягся, ожидая, что его голова взорвется ужасной болью. Но вместо боли пришла расслабленность, тело окутала сладкая истома, и взор затуманился.

- Посмотри на меня, - сказала княжна.

Святко посмотрел, встретился с ней взором... и потерял себя в глубине ее глаз. Как она прекрасна и желанна! Нет, он и раньше смотрел на девушку с немалым восхищением, но сейчас... сейчас, казалось, весь мир сузился до ее лица, и на лице отражалась печаль, которая странной болью отдавалась в его сознании. Отрок сделал бы все, чтобы изгнать с ее лица это горькое выражение... даже, подумал он, убить себя на месте. Попроси Эллинир его взрезать себе живот, и юноша задал бы только один вопрос: "Как глубоко?"

- Княжна, - услышал Святко свой собственный голос, звучащий немного со стороны. - Прекрасная княжна, Эллинир, моя Эллинир... скажи, почему ты горюешь?

- Он ваш, воевода, - княжна ответила не ему, а Мэаллару. - Я сделала все, что могла; можно мне уйти?

- Нельзя, - покачал головой чуд. Он говорил на родном языке, но Святко почему-то понимал, не слова, но стоящие за ними мысли. - Мне он ответит на вопросы с гораздо меньшей охотой. Ты его приворожила, тебе и говорить с ним. Я же буду подсказывать правильные вопросы. Прости меня за этот тяжкую ношу, леди Эллинир. Я не могу ее облегчить. А сократить ее можешь лишь ты сама.

- Хорошо, - кивнула она. - Святко, ответь на мои вопросы, и я буду очень рада.

- Конечно, - с готовностью ответил он. Как это приятно: доставить радость прелестнейшей из дев! В незначимой дали растворился и образ отца, и родная деревня, и сородичи, и воевода Лихомир - остались лишь раскосые глаза княжны и ее вопросы. Он предавал своих и испытывал безмерное наслаждение, видя, как кивает княжна, слыша его ответы, и улыбается ему, и как улыбается Мэаллар, не гневаясь на Эллинир, и как она рада, что он не гневается. А ведь все благодаря ему, Святогору! Может, он даже может надеяться…

- И последний вопрос, малыш, - ласково сказала дева. - Расскажи, что случилось с Толлианом, посланным убедить вас принять справедливый суд моей матери?

Святко честно рассказал. Как пришел чуд в общинный дом. Как оскорбил богов и убил волхва. Как был схвачен, обезоружен, и как судил его Лихомир пред вечевым сходом, и как страшно кричал несчастный чуд, когда его жгло смертное пламя. И о том, как развеяли над полями пепел убийцы и дали клятву, что либо защитят свой дом и род, либо лягут костьми в землю там же, где лежат их деды и прадеды.

Слово за словом плел Святко свою повесть, и лицо княжны Эллинир застывало, менялось на глазах, - от мягкой печали, через неверие, к ужасу и отвращению. Он не понимал, почему рассказ причиняет ей такую боль, и добавлял в него все больше и больше подробностей, пока княжна не закрыла лицо руками.

- Хватит, - глухо сказала она.

Святко послушно остановился.

- Ты был прав, лорд Мэаллар, - обратилась Эллинир к воеводе. - Я признаю, ты был прав, а я ошибалась. Смертные - плесень на плоти Живого Мира. Страшная опухоль, которую надо отсечь, ради блага обоих миров и счастья эльфийского народа. Как они могли... Как они сумели поднять руку на эльфа, пролить кровь, в которой сама жизнь Живого Мира? Как они сумели... Мэаллар, милорд! Я молила мать удержать меня при себе, не отпускать на эту войну, но после того, что сделали они с Толлианом... с моим другом... Мэаллар, я прошу тебя, как Стража и лорда Эльфхейма, поставь мой отряд на острие удара! Я хочу мстить!

- И именно поэтому, девочка, - мягко сказал Мэаллар, - сейчас я отошлю тебя домой, в Холм. Нельзя идти в битву с жаждой убийства в сердце. Эльфы принесли в этот мир справедливость и праведный суд, а не жестокость, подобную злобе Черного Врага. Смерти повинны лишь те, кто приложил действие и волю к беззаконному убийству Толлиана, и они умрут.

- Их самих надо сжечь! - крикнула княжна.

- Нет, леди Эллинир, - спокойно возразил воевода. - Они умрут, но мы не уподобимся этим жестоким убийцам и даруем легкую смерть от чародейства или меча. Те же, кто не проливал крови Толлиана, выживут. Живой Мир не приговорил их к смерти. Я Страж, и я знаю свой долг. Я заставлю людей исполнить волю твоей матери и искупить вину перед Живым Миром. После этого они будут изгнаны в пустынные земли. Если они воспротивятся, я их уничтожу. Но это будет справедливая казнь, а не убийство ради мести.

Девушка задумалась.

- Ты прав, Мэаллар, - вздохнув, сказала она, - как всегда, ты прав. Прости, я зря вспылила. Я подчиняюсь твоему приказу и ухожу скорбеть о судьбе Толлиана. Как опечалится его отец, когда горькая весть придет в Альбин!

- Ты забыла одну вещь, - сказал воевода. - Мы должны завершить допрос. Ты знаешь, как его завершить. Этот смертный с радостью подставит горло под твой нож, и умрет счастливым.

Эллинир кивнула, вытащила из нарукавных ножен тонкий черненый клинок и поднесла к горлу Святогора. Юноша улыбнулся: прекраснейшая из дев хочет лишить его жизни, и исполнить ее желание - разве может в подлунном мире быть более высокая и благородная судьба? Нет, лучшей судьбы он пожелать не мог, и покорно откинул подбородок, чтобы княжне легче было перерезать его сонную жилу.

Но Эллинир заколебалась. Отодвинув нож, она задумчиво покачала головой.

- Что ты ждешь? - спросил Мэаллар.

- Не знаю, - вздохнула княжна. - Заслужил ли он смерть? Если, конечно, он участвовал в убийстве Толлиана, - заслужил. Но участвовал ли?

- Спроси, - кивнул воевода. - Успокой совесть.

Эллинир спросила. Святко ответил. Нет, он не мужчина совершенных лет, и его слова на вече не спрашивали. Нет, он не складывал костра и не подносил запала, он в это время помогал городьбу городить. Да, его отец все это делал. И он бы сделал, будь он постарше. И сделал бы по доброй воле. Почему? Чуд оскорбил его богов. И убил Твердяту. Разве мало? Нет, он сам бы не хотел так умереть. Разве что если княжна попросит. А она просит? Нет? Жаль. Он так хотел бы ее порадовать!

- И что с ним таким делать? - спросила Эллинир. - Казнить не за что, воспитывать бессмысленно. Был бы это орк какой-нибудь, или иное создание Черного Врага, предназначенное на погибель эльфам... но нет. Это сын своего Живого Мира, рожденный ради того, чтобы жить с ним в гармонии, ради созидания того, чем мы должны владеть. Мэаллар, знаешь... я не хочу его убивать.

- А я не хочу его отпускать, - сказал воевода. - Твой приворот развеется к утру. Он запомнит все. И все расскажет сородичам.

- Разве это страшно? - пожала плечиками Эллинир. - Что он может рассказать такого, что было бы нам во вред?

- Вспомни, что рассказал нам пленник о смерти Толлиана, - Мэаллар сжал губы.

- Я не хочу вспоминать об этом... Мне очень больно…

- Мне тоже, - сказал воевода. - Но вспоминать придется, и, опасаюсь, не раз. Ты не заметила этих слов, потрясенная бессмысленной жестокостью убийства. А они, пожалуй, и есть то самое важное, ради чего следовало допросить твоего пленника.

- Я не понимаю, о чем ты, лорд Мэаллар…

- Толлиан неплохой… был неплохим воином и искусным заклинателем. Он должен был лишить жизни всех, кто поднял на него руку, и уйти невредимым. Но его схватили, предали мучительной и медленной смерти. А Толлиан не смог воспротивиться дикарям. Почему?

- Не знаю, - пораженно выдохнула княжна; на ее тонком лице нарисовалось недоумение, переходящее в опаску.

- Спроси у пленника, - приказал воевода.

Княжна спросила. Святогор ответил. Чуд не сопротивлялся. Его связали и сожгли. Он грозил гневом Живого Мира. Нет, только грозил. Меч отобрали, конечно. Нет, чуд не колдовал, пытался, кажется, но не смог. Почему не смог? Ну вот не смог, и все. Лихомир думает, что боги наказали чуда за убийство Твердяты и оскорбление берегини. Прокляли, значит. Как прокляли? Ну... вот так. Как боги проклинают. Нет, Святко не знает, как они проклинают. И вообще не людской смекалки это дело.

- Я не понимаю! - вскричала княжна. - Не понимаю! Как мертвые деревянные истуканы могли лишить эльфа волшебного дара?

- Никак, - раздумчиво ответил Мэаллар. - Я не думаю, что дело в истуканах. И не верю в проклятия вымышленных богов.

- Но пленник говорит…

- Пленник - дикарь, и его мышление примитивно.

- Но это значит, что дети Медведя способны…

- ...Или отразить наши заклятия, или лишить эльфа способности их плести, - кивнул Мэаллар. - Именно так. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу отпускать мальчишку?

- Понимаю, - сказала Эллинир.

Святко почувствовал радость: он тоже не хотел бы уходить от девы, самая мысль об этом причиняла боль.

- Понимаю, - повторила та. - Если колдовство бессильно против детей Медведя, наша война будет кровавой. Как же мало мы знаем о людях…

- Именно так, леди Эллинир. Мы будем сражаться силой воинского искусства, но не полагаясь на заклинания. И, возможно, некоторые из моих воинов, - он обвел рукой становище, - не вернутся в родной Холм. Мы не можем отпустить соглядатая: его рассказ о нас может обернуться многими жертвами.

- Удержать его в плену, пока это все не закончится? - безнадежно спросила дева. - Или, может, ты все-таки сам его убьешь?

- У меня есть лучшая идея, - Мэаллар покопался в походной суме и выудил оттуда лист бумаги. - Прочитай-ка, что пишет мне Оллихар. Как я горжусь своим учеником! Он скоро превзойдет меня как заклинатель, лет через пятьсот, не более…

- "Гармония человека с Живым Миром?" - прочитала Эллинир. - Но это невозможно, люди дисгармоничны, они - сплошное недоразумение, не способное поладить с Живым Миром! Как возможна эта гармония?!

- Дочитай до конца, - посоветовал Мэаллар.

Княжна дочитала и крепко задумалась. Святко завороженно смотрел на ее лик, одухотворенный, задумчивый и прелестный. Век бы смотрел…

- По-моему, здравая мысль, - сказал воевода. - Если разум человека наполнен злобой и ненавистью к Живому Миру, если все его рассудочные стремления и желания направлены на причинение вреда природе, то разве не следует лишить человека того, чем он не хочет правильно воспользоваться? Разум делает человека опасным безумцем, опасным и для себя, и для других. Достойным решением будет устранить причину опасности и безумия.

- Но человек, лишенный разума, станет зверем, - возразила княжна.

- Разве это плохо? - невесело улыбнулся Мэаллар. - Звери живут в гармонии с Живым Миром, они не рубят просек, не распахивают полей и не жгут на кострах наших сородичей. Мир станет лучше, если человек превратится в зверя. В конечном итоге, это будет и человеку на благо: лучше быть частью Живого Мира, чем его врагом. Думаю, и ты понимаешь это, Эллинир.

- Не очень, если честно, - пожала плечами та. - Ведь наделил же зачем-то Живой Мир человека разумом. Не пойдем ли мы против его воли, если пожелаем сделать людей животными?

Мэаллар задумался.

- Это интересный довод, на который у меня нет сейчас ответа, - наконец проговорил он. - Пожалуй, я его даже Оллихару отправлю, пусть ученик поломает голову. Ему полезно.

- Так что с мальчишкой? - спросила княжна.

- Я думаю, поднебесные духи не рассердятся на нас, - ответил воевода, - если мы лишим этого дикаря не жизни, а рассудка, даровав взамен гармонию с Живым Миром. Я верю и чувствую сердцем, что Живому Миру по нраву мое решение. Лучше пусть мир пополнится новым зверем, чем новым трупом.

- И опять ты прав, - тихо улыбнулась Эллинир. - Но я не умею вычищать разум из человека. А ты?

- Думаю, я справлюсь, руководствуясь намеками Оллихара. Интересно, он сам уже опробовал свое плетение?

- Если нет, он тебе обзавидуется, - начала княжна, но прервалась, увидев на лице воеводы гримасу сосредоточения. Мэаллар сидел, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и каждая его рука, казалось, жила отдельной жизнью, чертя в воздухе какие-то немыслимые знаки. Наконец, воевода свел ребра кистей воедино, развел их, и наложил ладони на чело Святко. В небольшом пространстве между ладоней запульсировала ярко-красная звезда.

- Поцелуй его сюда, - попросил Мэаллар.

- Куда?

- Туда, где горит эта звездочка. Сердце подсказывает мне, что завершить чародейство должна ты.

Святко почувствовал, как к его лбу касаются теплые, чуть влажные губы чудской девы. Приятная щекотка распространилась от места лобзания, обтекла лоб, проникла через глазные впадины, заставив глаза источить из себя слезу-другую, добралась до содержимого его черепа и взорвалась ярко-белой вспышкой, подавляя сознание, вычищая последние остатки разума из юноши. Я дерево, ощутил он. У моих корней струится вода, а листву колышет прохладный ветер. У меня нет мыслей, они мне не нужны... Дерево может двигаться, почему? Нет слов, чтобы ответить. Не нужны слова. Нужно лишь смотреть в глаза существу, что стоит перед ним и отвечает добрым, ласковым взглядом. Она любит его. Она любит тот мир, частью которого является он. Она... она... это было последнее слово, посетившее его затихающий рассудок.

Существо, бывшее мгновение назад человеком по имени Святогор, глядело на Эллинир глазами преданной собачки. Княжна рассеянно потрепала зверька по макушке. Тот радостно заскулил и потерся челом о руку девы.

- Я ощущаю его! - прошептала она. - Он часть Живого Мира, и он счастлив. Он больше не переполнен ненавистью и отторжением... и я, кажется, немного завидую ему.

- Возьми его с собой, когда отправишься в Холм, - посоветовал Мэаллар. - Он будет твоим утешением, и поможет тебе пережить скорбь по горькой судьбе Толлиана. А затем оставь его при себе, или отпусти, как пожелаешь. Он - часть Живого Мира, и Живой Мир позаботится о нем. И о тебе, Эллинир.

* * *

Лихомир стоял на крыше общинной избы и размахивал руками, отдавая приказания. Каждое его слово вызывало всплеск лихорадочной работы: люди крепили стены и частокол, смолили стрелы, обжигали в огне наконечники кольев, последний раз проверяли заточку мечей и украдкой бросали взоры на дорогу, по которой из леса величественно выплывало, на ходу перестраиваясь в боевой порядок, войско чуди. Воины Холма готовились к приступу, и воевода Мэаллар, вздевая к небу руки, что-то кричал своим дружинникам, безмолвно внимавшим речам вождя.

- Святко не возвернулся? - спросил его Лют Бермятыч, проходя мимо общинного дома с рогатиной на могучем плече.

Лихомир отрицательно покачал головой.

- Ну, дай боги, чтобы и не возвернулся, - сказал землепашец. - Хоть жив останется да род наш продолжит. Покуда горяча кровь Медведя, нам есть за что умирать.

- Я боюсь худшего, - ответил Лихомир. - Он попал в плен и заговорил. А затем был убит.

- Мой сын не предаст сородичей, - с обидой в голосе ответил Лют.

- По своей воле не предаст, - вздохнул воевода. - Но чуды могут заставить его заговорить, колдовством ли, пыткой. Да и боги с ним, а нам до того уже дела мало: гадальные резы брошены наземь, и навряд ли они упадут белой стороной к небу. Бери, Лют Бермятыч, под свое начало народ у околицы. Тех, кто у кузницы, возглавит Малорад. А я встану у ворот. Иди, не мешкай!

Лют Бермятыч почесал затылок и потопал к околице. Лихомир принял у подбежавшего отрока свой шлем и услышал весть: к воротам от шатра чудского воеводы идут бирючи - не иначе, говорить с людьми будут. Странный народ: никак не хотят понять, что ни слышать, ни видеть их сыновья Медведя более не желают.

- Выслушайте слово Мэаллара, воеводы и Стража Бастиона! - надрывался бирюч, разодетый в роскошные паволоки, несомненно скрывающие где-то в складках прочную кольчугу. - Выслушайте его слово, обращенное к предателям и клятвопреступникам, и возблагодарите его за милость - или же станете жертвами его правосудия!

- Говори быстрее, чуд, - прокричал со стены Лихомир. - Довольно плести языком кружева! Скажи, что должен, и убирайся вон!

- Дабы избегнуть кары, которая суждена вам за беззаконное и жестокосердное убийства Толлиана, посланника княгини, - продолжал греметь голос бирюча, - вы согласитесь принять ее условия мира, названные Толлианом пред лицом ваших старшин! В дополнение к тому, вы выдадите связанными и неспособными к сопротивлению всех, кто имеет свою часть в беззаконном убийстве, сиречь всех вошедших в возраст совершенных лет мужей деревни! Тогда остальные сохранят свои жизни, как того жаждет Живой Мир и подтверждает своим словом воевода Мэаллар!

- Что случится с мужами, которых люди деревни выдадут вам на расправу? - крикнул Лихомир.

- Жизнью они заплатят за пролитую невинную кровь посланника княгини, - ответствовал бирюч. - Но в великом благородстве своем лорд Мэаллар дарует вам легкую смерть, и вы не повторите судьбы Толлиана, коего в бесчинстве своем обрекли на ужасную гибель!

- Возвращайся к своим, бирюч, и жди, - сказал Лихомир. - Мы вскоре дадим вам свой ответ.

- Мы подождем, но недолго, - сказал чуд. - Когда солнце перевалит за полдень, мы пойдем на приступ.

Лихомир спустился со стены и знаком призвал к себе сородичей. Тихо спустившись с крыш и городьбы, сыновья Медведя обступили своего вождя. Позади сгрудились и дочери - от мала до велика.

- Что думаем, братия и сестры? - спросил он. - Примете вы благородный дар Мэаллара, чудского воеводы? Отдадите род на расправу ради того, чтобы жить в пустынных землях и знать, что на погостах наших предков веселится чудь и дикое зверье? Выдадите меня, себя, наших стариков, наших братьев, своих отцов, мужей и детей ради жизни по чудской правде среди безводных песков?

- Нет! - проревели дети Медведя.

- Пойдете на смерть, чтобы остаться вольными людьми? - спросил Лихомир.

- Да, воевода!

- Так пойдем же, взглянем Моране в черное лицо и отвесим доброго пинка белой лисице! - крикнул Лихомир, и ледяное пламя засияло в его очах. - Все вместе, мужи, жены, старики, девицы, отроки, дети! Все, кто в силах удержать оружие в руке! Берите мечи, копья, топоры, ножи! Берите вилы и косы! Берите ухваты, кочерги, коромысла, колья из изгороди! Все, что может послужить вам оружием, берите! Мы откроем ворота и клином врежемся в чудское воинство, и пусть они узнают, что такое сыновья и дочери Медведя в ярости! А затем мы встретимся в чертогах предков, и уж тогда выпьем небесного меда во славу богов и богатырей! Отомкните ворота!

- И дайте мне засов! - расхохотался Лют Бермятыч. - Угощу чудь приворотным зельем - тем, каким ворота запирают!

Ворота отлетели в сторону, вынесенные напором толпы, и древний боевой клич рода Медведя, рычащее "Ура!", подобное реву косолапого предка, раскатилось над полями, лугами и пожарной просекой…

* * *

Ученики долго молчали, глядя попеременно то на Эллаира, то на безумца, которого когда-то называли Святогором. Мурр мрачно созерцал пламя костра.

- Учитель, - нарушил молчание Агасфер, - скажите... его можно исцелить? Он может снова стать человеком?

- Я не знаю, - ответил Эллаир. - Хотелось бы верить, что да... но я не знаю, как.

- А откуда взялась магия, лишившая его разума? - спросил Гаэллор. - Я узнаю заклятье, которое сплел лорд Мэаллар. Нас учили ему еще в Альбине, но…

- Да, и я узнаю заклятие, - согласился Эллаир. - Трудно не узнать: ведь я сам когда-то составил его, в первые десятилетия после постройки Альбина. По моему замыслу тех дней, оно должно было избавлять эльфа от тяжких мыслей, гнетущих его сердце. Это было целительное заклятие, предназначенное ко благу... но, выходит, это плетение способно вовсе лишить свою жертву способности мыслить? Духи Эльфхейма… как можно было даже помыслить о таком? А сотворить? Болван Оллихар, неуч,.. Мэаллар, жестокосердный невежда... - зная учителя, Агасфер и Гаэллор понимали, в каком страшном гневе пребывает философ-изгой. Редко он позволял себе столь резкие высказывания, в адрес кого бы то ни было. Таких эпитетов доселе не удостаивался даже король Оберон. - Вот Враг, должно быть, радуется сейчас, видя, как эльфы, извечно ему противостоящие, исполняют его волю - да еще и оправдывают ее благом Живого Мира! Что случилось с нашим народом, Гаэллор! Что случилось со всеми нами?

Святко заскулил и захлюпал носом. Каттус отвлекся от костра и потерся о ногу безумца. Тот успокоился.

- Учитель Эллаир, - напомнил ему Агасфер, - но как быть с ним... со Святогором? Если это ваше же собственное искусство, пусть и оставленное в прошлом, пусть искаженное злодеями... Если оно лишило рассудка - быть может, сможет и исцелить безумие? Вы же знаете, как оно работает, знаете лучше, чем любой Оллихар или как там его, паскуду, родители назвали? Учитель, а?

Эллаир задумался.

- Все-таки вы, люди, - шепнул соученику Гаэллор, - мыслите практичнее нашего. Мы с учителем задумались о том, почему случилась беда. А ты - как исправить содеянное.

- Да пустынные демоны с ней, нашей практичностью, - отмахнулся Агасфер. - Я братишке помочь хочу. Больно смотреть на его безумие…

- И нам тоже больно, - сказал Эллаир. - Но есть у меня одна идея. Она могла бы сработать на эльфе, которому целитель по ошибке вычистил не ту мысль. Но сработает ли она на человеке, да еще на человеке, которого лишили не единственной мысли, а разума как такового…

- Попробуйте, учитель, - сказал Агасфер. - Вдруг и вправду сработает? Мы ничего не теряем. А Святко потерял уже все, что мог, хуже ему уже не будет. Или, - он настороженно посмотрел на Эллаира, - это слишком опасная магия?

- Нет, не магия, - ответил наставник. - Всего лишь травничество. Хоть и непросто мне будет сварить тот эликсир... ведь травы, необходимые для него, не растут в этом мире. А к Вратам мне ныне пути закрыты: туда-то меня проведут, а обратно ведь не выпустят. И сам я не вернусь - силы Эльфхейма обделили меня талантом Стража…

- Думаю, я сумею договориться, - сказал Гаэллор. - Если не о том, чтобы пропустили вас, учитель, то о том, чтобы нам ту травку доставили. Сейчас же напишу письмо своей сестренке, на Ту Сторону, и передам с оказией, как доберемся до какого-нибудь Холма. А там подождем месяц-другой; Энхеллай живет недалеко от Бастиона Стражи, и на письма мои отвечает быстро, - Гаэллор достал из сумки письменный прибор и мягко отстранил Святогора, вознамерившегося лизнуть чернила. - А как травка-то называется?