Страшные сказки Велесовой ночи

Велесова ночь

Деревня, где жила Василиса, стояла у края дремучего леса. То был лес, где ели переплетая свои мохнатые хвойные лапы, крали дневной свет, а ночами на болотах плясали призрачные огоньки, словно души неприкаянные. Лес, что заманивал в свою утробу и назад не отпускал, держал крепче могилы.

Правда то была или байки, но люди в том лесу и впрямь исчезали без следа, как роса на солнце. В одиночку жители села старались не ходить ни по грибы, ни по ягоды.

Слыхала о страшной Бабе-Яге и Василиса. В сказки эти она не особо верила, лес, конечно, местами дремуч и колюч, да и волки с медведями в нём водятся. Не диво, что люди пропадают. По одному лучше и впрямь не соваться.

Но одно дело думать да гадать, а совсем другое — когда нужда, как волк голодный, в спину гонит.

Василиса рано сиротой осталась. и жила в своей избушке одна-одинешенька.Потому и приходилось ей частенько к лесу в одиночку наведываться. То по грибы, то хвороста набрать, а то и просто отдохнуть в тиши лесной. Ходила она и с подругой Любавушкой, да другими девушками деревенскими по ягоды. Но в одиночестве мечтается вольней, да и с лесом, как с живым, поговорить — самое благое дело.

В тот день Василиса решила одна к болотам пойти, набрать морошки спелой, желтой словно янтарь, да мха белого, как первый снег. Морошка — ягода душистая, слаще которой не сыскать на всем белом свете. Набрать, да на зиму заготовить, чтобы даже в зимнюю стужу этот дивный аромат о лете напоминал. Она специально на заре к лесу вышла, чтобы Любава не увязалась следом. Хоть и любила Василиса подругу, да болтовня её пустая, словно трескотня сороки утомить могла. Лес тишину любит. Если научишься слушать лес, он научится с тобой говорить.

Вот и сейчас Василиса шла к болотам и слушала. Слушала, как звучит лес, как поют на утренней зорьке птицы, как просыпаются старые ели, как ветер шепчет в кронах лиственных деревьев. Лес говорил, а девушка слушала и отвечала ему, мысленно растворяясь в этом утре, становясь частью леса. Но к благостным звукам лесным, словно ножом разрезая их, присоединился еще один, странный и протяжный звук. То ли вой, то ли стон…

Удивилась Василиса, что за зверь неведомый плачет так жалобно? Видать, в беду попал. Надо на помощь спешить.

Пошла девушка на звук и оказалась на краю ямы глубокой. А на дне ямы той колья острые торчат, словно зубы хищника. Видать, ловушку на зверя ставили, да только не зверь в яму угодил. Стонала внизу старуха. Замотанная в какие-то грязные лохмотья, она копошилась на дне ямы, пытаясь выбраться, но всё было тщетно.

Перепугалась Василиса не на шутку. Спустила в яму конец своего пояса, велев старухе обмотать его вокруг себя. И вытянула несчастную на поверхность. Хоть и стоило это немалых усилий, но не смогла бросить в беде незнакомку.

Выглядела бабка жутко. Вся изодранная, окровавленная и израненная. В каких-то безобразных лохмотьях. Старуха стонала и извивалась на траве, словно змея. Миг — и из непонятной грязной бабки она и впрямь змеей обернулась. "Шпашиибааа", — лишь прошипела змея и уползла по траве, оставляя за собой кровавые следы. Тут-то Василиса и поняла, что спасла она не кого-то, а ту самую Бабу-Ягу из лесной чащи, которую все в деревне боялись как огня.

Видать, извести ведьму старую хотели, а она взяла да и вытащила её. Решила девушка никому о том случае не рассказывать, даже подружке Любавушке. А то, не ровен час, в колдовстве обвинят да из села вилами погонят.

Но с тех самых пор в лесу Василису всегда удача сопровождала , словно верный пёс. Как пойдут девки в лес по грибы-ягоды, самый богатый улов всегда у Василисы. Другие девицы по две трухлявых волнушки несут, а у Василисы всегда лукошко полное боровиков и моховиков отборных. Да букеты трав душистых. Умоется девушка отваром из трав этих лесных, да еще краше становится. Знала она, кто дары для неё оставляет, но хранила тайну от подруг и людей деревенских. А сама своей лесной знакомой тоже незаметно гостинцы оставляла. То пирожок, то ленту атласную, а то и платочек нарядный. Знала она, что придется подарок Бабе-Яге по сердцу. Может, и людей губить перестанет.

Время шло, Василиса всё хорошела да расцветала, словно ландыш майский. И приглянулась она кузнецу местному, Радиму. Был кузнец собой хорош: высок, силён, нравом весел и в своём деле мастер, каких ещё поискать.

Да и самой девушке молодой кузнец по сердцу был. Смотрит Василисушка издали, как Радим из кузни своей идёт, да тяжелым молотом поигрывает, и сердце замирает. Глаза кузнеца серые, будто небо в пасмурную погоду, борода русая, руки сильные… Глядит Василиса, и сердце как тот молот по наковальне стучит. Ну что с этим поделаешь?

Начали их взгляды встречаться всё чаще. Совсем кузнец молодой осмелел, стал к Василисе захаживать. Уж и свататься надумал, о свадьбе поговаривать. "Люблю больше жизни тебя, Василисушка! Вот только первый снег выпадет, так разом свадьбу и справим. Жизни нет без тебя, душа моя!"

Василиса на Радима глядит, а сама словно тот самый первый снег тает. Возьмёт кузнеца за руку его могучую да и отпустить не может. Страшно девке, вдруг сон это всё, и кузнец рассеется туманом поутру, и вновь она одна в своей избушке будет…

И вроде бы вот оно, счастье девичье. И любовь, и тепло, да только от злых людей счастье не сбереглось.

Позавидовала завистью лютой Василисе подружка её ближайшая, Любавушка. Тоже ей кузнец приглянулся, уж она и так и эдак, да только всё без проку. Никого кузнец Радим, кроме Василисы, знать не желает. Одна она для него дорога и желанна.

Зависть жгучая сердце Любавы охватила, решила она во что бы то ни стало Василису извести и самой невестой кузнеца сделаться. Стала она с подругой поласковей, везде за ней хвостом, будто собака следовала. Следила да замечала: куда пошла, где была , да что делала. Заприметила Любава, что подруга её часто к лесу дремучему бегает, да одна там по ягоды ходит и одна по тропе лесной назад возвращается.

И задумала Любавушка дело злое. Подговорила она брата своего вместе с приятелем его, чтобы подстерегли они Василису в тот момент, когда она из лесу к деревне пойдёт, да напали на неё. Пусть опозорят девку, тогда кузнец её точно разлюбит, бросит, да на ней, на Любаве, женится.Суждено было злому свершиться. Возвращалась Василиса из лесу с лукошком брусники да букетом трав душистых. Да на полпути подстерегли ее брат Любавин с приятелем. Повалили на землю, платье на ней разорвали, в грязи измазали, косу обрезали. Вырвалась девушка от них, в деревню побежала, а народ уж из окон выглядывает, дивится. Не успела она к дому добежать, как путь ей Любавушка преградила.

"Посмотрите, мол, люди добрые, на невесту Радима кузнеца! Жених свадьбу готовит, а невеста в поле с двумя парнями кувыркается! И живёт она вроде одна, а видно, как кто-то да захаживает. А может, то и не человек вовсе, а чёрт! Да и к лесу больно часто бегает! Девки другие с пустыми руками возвращаются, а у Василисы всегда грибов да ягод полная корзина! Да и вообще, то она бусы в лесу найдет, то сорока монету золотую прямо к её ногам выронит! Не иначе как ведьма она! Даром что гулящая! Наверное, с Бабой-Ягой дружбу водит! Вот и пусть в лес к ней убирается! А то на всю деревню морок нашлет, не нужна она здесь!"

Бабы деревенские вмиг подхватили, заголосили, стали вспоминать и что было, и чего не было. У одной муж на болотах сгинул, у другой корова доиться перестала, у третьей на носу бородавка выскочила… А во всём она, ведьма проклятая виновата! Испугалась девушка, бросилась было к дому кузнеца, защиты искать, да оттолкнул он её. Успела Любава наговорить ему всякого. "Не нужна мне гулящая девка, да к тому же ещё и ведьма в придачу!"

Прогнал Радим Василису прочь, на расправу взбесившейся толпе. А Любавушка, змея, ещё пуще прежнего распаляется. "Раз, говорит, ты ведьма проклятая, с Бабой-Ягой дружбу водишь, так и убирайся из деревни к ней на болота! Пусть медведь твоим женихом будет, а Радим себе порядочную девушку найдёт, не такую, как ты! А не уберешься из нашей деревни, сожжем и тебя, и дом твой, чтобы не колдовала да парней не портила!"

Зарыдала Василиса в голос, а толпа ещё сильнее бушевать стала. Уже и камни в неё полетели, и грязь, и проклятия! "Убирайся, мол, ведьма поганая, пока сами с тобой не расправились!"

Подгоняемая проклятиями и бранью, с камнями вслед летящими, побежала девушка к лесу. Пусть уж лучше дикие звери растерзают, чем соседи, на потеху подружке-гадине да кузнецу-предателю!

Как же мог он поверить наветам, не разобравшись, ведьмой проклятой прозвать, от себя оттолкнуть, толпе на растерзание! Где же любовь его,что так сердце грела? Неужто мнение толпы важнее ему? Горько плакала Василиса от боли и обиды. Темнеть уж начало, а она всё по лесу брела, лишь бы подальше от злобы людской и предательства!

Видит девушка, светится что-то сквозь деревьев стену. Неужели костёр? Или дом там чей? Не хотелось ей сейчас с кем-то видеться, да любопытно стало. Может, и погреться удастся, если повезёт. Пошла она на этот отблеск да вышла к полянке. На поляне той стояла изба. С виду чёрная да прокопченная, на двух столбах высоких. Двор вокруг избы частоколом обнесен, а на кольях висят черепа человеческие. А в пустых глазницах их огонь сияет. Оттуда и свечение в лесу видно. Испугалась Василиса, уж бежать было надумала, как вдруг изба со скрежетом начала поворачиваться. Двери распахнулись, и вышла старуха страшная. Была она высушенная, будто скелет, волосы дыбом, нос крючком свисает аж до подбородка, глаза будто молнии мечут. Глянула бабка на Василису, а у той аж душа в пятки ушла. Замерла девица столбом, ни вздохнуть, ни пошевелиться не может.

Старуха же подошла к ней, за руку взяла да в избу свою жуткую потянула.

— А ты, девка, не бойся меня. Будь кто другой, сожрала бы живьём! Да ты-то с добром ко мне, из ямы охотничьей выручила, гостинцы вот оставляла. Я тебе за то грибов да ягод дарила да прочих подарков. А теперь вижу, помощь моя тебе нужна…

Обняла Василиса Бабу-Ягу, страшную словно сама смерть , как родную бабушку и разрыдалась горькими слезами, будто сама тоска из её глаз сочилась. И поведала она о предательстве Любавушки, змеи подколодной, чьи слова — елей, а в сердце — яд, и о братце её поганом. О Радиме — кузнеце трусливом, что оказался гнилее тухлого болота!Слушала её Баба-Яга, не перебивая, лишь кивала в такт головою косметолога , словно древнее дерево, внимающее ветру.

— Девка эта, Любава, тварь, конечно. Да безмозглая! Не видать ей счастья, как своих ушей, ибо счастье её на зависти, и подлости построено, словно замок на песке. А кузнец твой — во сто крат поганее девки глупой! Взял на себя обеты, своей называл, а как беда на порог явилась, за защитой ты прибежала, а он тебя и прогнал! Зная, что и заступиться некому. Бабьи сплетни, да мнение толпы, дураку важнее собственных слов оказались. Вот кто из них самый гнилой душой! А остальные — глупые просто, да злобные! Оттого и я ото всех схоронилась, и другие, кто не желает эту падаль жрать! Потому что души там — с гулькин нос, одно мясо!

Засмеялась старуха, глядя на Василису, да прищурилась лукаво, словно кот, поймавший мышь.

Осталась девушка с Бабой-Ягой жить. Многому старая ведьма её обучила. Как женихов морочить, чтобы сами в петлю лезли, какие травы в поле брать и от чего лечат они, как птиц да зверей понимать, и прочим премудростям, что веками собирались. Одному не смогла Баба-Яга помочь — обиду забыть, и сердце израненное исцелить.

Год минул с того дня, как бежала из деревни Василиса. И хоть молва твердит, что время лечит, только камень на сердце всё тяжелее давит, словно могильная плита. Отомстить желает она обидчикам!

Обернулась она воронихой черной, да с позволения Бабы-Яги полетела в деревню свою. Узнать да разведать, как живут враги её, те, кто так жестоки к ней оказались

Кружила Василиса-ворониха над деревней, кружила. В окна заглядывала, под крышами пряталась, да всё слушала, всё подмечала.

Узнала она, что братца Любавиного, того, что позор на неё навлек, в русалью неделю мавки сманили. Так в омуте и сгинул парень, лишь кушак от него остался. Сама же Любавушка по брату сильно не горевала. Свадьбу с Радимом-кузнецом быстро справили, вся деревня гуляла! А недавно дочку-красавицу родила, молодому отцу на радость.

Много ещё слухов разведала Василиса, но мысли о кузнеце-предателе и подруге-змее покоя ей не давали. Полетела ворониха к Радиму на двор. Хоть и не хотелось, и больно было, да желала она посмотреть, что там сейчас происходит.

Увидала она и кузнеца весёлого, и Любаву с младенцем на руках. Всё у них слажено да наряжено, и даже не думают о той подлости, что совершили. Закричала птица чёрная от обиды и отчаяния, да к своему темному лесу полетела. Только её и видели.

Прилетела Василиса к Бабе-Яге в избу, вновь девицей красной обернулась. Обняла старуху, слёзы льёт горькие, как полынь трава.Слушает Баба-Яга, не перебивает. Лишь головой косматой кивает, да вздыхает, словно ветер в печной трубе.

— Не плачь, внученька, брата Любавина я в болота свела. Думала, старая, отомстила, да видать, это лишь первый был. Сестрица-то его большего наказания заслуживает! Да и кузнец — мерзавец! Есть у меня мысль чёрная, как Любаву извести, а кузнеца страдать заставить, так же, как и ты страдаешь!

Вышла Баба-Яга на широкий двор, черепа на частоколе заворочались, заскрежетали зубами, в небе тучи сгустились, словно перед грозой. Стала ведьма колдовать, да призывать силу тёмную, неведомую. Травы жжёт, да в бубен бьёт, аж земля дрожит под ногами. Долго ли, коротко ли, а на призыв из лесу огромный, как гора, медведь вышел и прямо к старухе направился. Шерсть чёрная на загривке дыбом стоит, глаза красные, словно молниями сверкают, изо рта пена кровавая по клыкам свисла. Рык раздался, будто грома раскаты, с избы аж солома полетела. Василиса в страхе за елью укрылась. Стоит Яга, не шелохнется.

— А ну-ка, обернись добрым молодцем! Чудь лесная! — топнула Яга ногой. Ещё громче медведь-гора зарычал! Перекувырнулся он через голову, да парнем оборотился.

— Вот, Василисушка, знакомься. Племянник мой. Оборотень лесной! Захочет — человеком оборотится, а не пожелает — медведем живёт. Много дел наворотил он, теперь из лесу носа лишний раз не кажет. Но тебе помочь точно сможет с Любавой гадиной расквитаться.

— Не спрашивай как, всему своё время, — прозвучал загадочный наказ. — Ты спать ложись, а мы пока с медведем думу думать будем.

И вот он — медведь, сбросивший шкуру зверя, явился молодцем хоть куда: глаза — два желтых огонька, волос — смоль кипящая, ростом — дуб вековой, ста́ном — лебедь плывущий. А улыбка — словно луч солнца, способна растопить самый крепкий лёд в девичьем сердце.

Запряг он повозку, хоть и не великую, но полную диковинных сокровищ, да и покатил к деревне, словно вихрь осенний. А там… Встал посреди торной дороги, как столб, и давай народ кликать, байками тешить, товаром заморским прельщать. Слетелись бабы, словно пчёлы на мёд. И Любава, красна девица, вышла на закупца поглядеть, бусы примерить, серьги золотые на уши повесить.

Подошла ближе — а гость вокруг неё закружился, соловьём заливается, словами сладкими обволакивает. Другие девицы глаз не сводят, да не до них ему дела. Лишь Любаву обхаживает, речи — словно мёд тягучий, так и льются. Кто тут устоит? Вот и она пала, как спелый плод. Глядит на молодца, наглядеться не может. На постой к себе пригласила, мужа-кузнеца уломала. "Пусть, мол, гость дорогой у нас приютится, не в телеге же ему ночевать! А за это он нам баек расскажет, да подарками не обидит".

Кузнецу заезжий купец не по душе пришёлся, да что поделаешь — уступил жене.

А Любаве-змее только того и надобно! Поняла она, что с кузнецом промахнулась. Хотела от зависти девичьей жениха у подруги сманить, да только что толку? Стучит он себе молотом в кузне целыми днями, словно каторжник. Ни слов красивых, ни подарков дорогих, а уж о путешествиях в страны заморские и мечтать нечего.

А здесь — всё иначе! Купец и собой пригож, и речи сладки, и поцелуи горячие — словно искры из горна. Решила Любава бросить всё, да бежать с ним, куда глаза глядят! Обещал увезти её к морю синему, на руках носить, все богатства к её ногам бросить! Да разве много ей для счастья надо?Лучше к морю с любимым, чем с кузнецом постылым вековать. Ещё заря алая не успела небо осветить, а купец заезжий уж по дороге несется, а с ним и Любава в повозке сидит, любовью опьяненная. Вот уж и деревня из виду скрылась. Въехала повозка на тропу лесную. Остановил парень коней, на землю соскочил, Любавушку за собой позвал: "Идём, милая, к лесу. Земляники спелой нарвем в дорогу, да воды из родника студёной испьем. Знаю я здесь место одно, вода там — чище слезы".

Пошла Любавушка вслед за ним в чащу непроглядную. Долго ли, коротко ли плутали они медвежьими тропами, пока не зашли в самую глушь, где ели лапами небо подпирают, да лишь звери дикие рыщут.

Занервничала баба, запричитала, а купец-молодец вмиг медведем обернулся, да как набросится на неё!

И разорвал в клочья! Криков в лесу никто не услышит, да и кто отважится против такого страшилища пойти? Полакомился медведь глупой бабой вволю, одни косточки оставил, да и был таков.

Вернувшись к Яге на двор, довольный и сытый, рассказал медведь, как всё обернулось. Слушала Василиса, да диву давалась: хоть и страшна смерть Любавушки, да по заслугам шельма получила! Поделом ей, змеюке!

Время шло, осень наступила, а Василисе всё не весело. Сердце обида жгучая точит. Вроде и подруге-змее отомстила, да ведь не одна она ей зло причинила. Очень ей самой, лично, с кузнецом Радимом расквитаться хотелось, за подлость его, за предательство.

Да и жителям деревни, что толпой её гнали, растерзать хотели, тоже прощения в душе ее не было. Многому научиться успела Василиса у Бабы-Яги. Поняла она, что не тот страшен, о ком молва дурная идёт, а страшен тот, кто своей головы на плечах не имеет, на поводу у толпы идет и ради её одобрения на подлость способен.

Любимый предал, не поверил, ведьмой посчитал, прогнал её в лес к Бабе-Яге! Да только Баба-Яга ей настоящей бабушкой стала, научила колдовству чёрному, духов поднимать из мира Нави, сеять бурю да вихри.

Медведь-оборотень другом ей стал дорогим. Прознала она, что мать его, простую девушку деревенскую, когда та по ягоды в лес пошла, медведь утащил. В деревне думали, пропала девушка. А она через неделю назад воротилась, израненная вся, но живая. А спустя время и он на свет появился…Мать его тоже из деревни в лес прогнали вместе с младенцем, мол, не такой он, как все, не нужны вы тут. Да только погибла она среди болот, а ребёночка Баба-Яга подобрала, выходила. Вот теперь он и верен тётушке своей названной, служит ей верой и правдой.

Подивилась Василиса людской жестокости. Ещё пуще прежнего захотелось ей месть свершить! Чтобы каждый наказан был!

Близился срок наступления Велесовой ночи, той самой ночи, когда в мир живых открывается дверь из мира мёртвых. Каждый в деревне знал: в эту пору, после захода солнца, нужно в хате схорониться, двери никому не открывать, потому что мёртвые приходят, да нечисть всякая.

Шептались, что алые кисти рябины — щит от силы нечистой. Да что рябине супротив тьмы кромешной! Капля в море против бури.

Знал то и Радим-кузнец. Горькая правда жгла его сердце огнем, как раскаленное железо. Уж несколько лун миновало с тех пор, как жена его, ветром шальным подхваченная, упорхнула с заезжим купцом. Жива ли, сгинула ли в пасти Нави — знать не желал, словно отрубил прошлое топором. Донеслись до него и речи об оговоре невесты Василисы, и о том, как Любавы брат-злодей, втянулся в это мерзкое дело. Земля слухами полнится, вот приятель братца, хмелем обуянный, и выболтал все тайны.

Совесть грызла кузнеца, точно ржа железо, но разве попрешь против мнения людского? Невест молодых полно , что звезд на небе, сыщет он еще, а вот что людская молва изречет, каким клеймом заклеймит? То терзало его,разум сильнее совести.

Сумерки крались, словно воры. Деревенские жители, попрятались в домах, занавесили окна,заперли все засовы, дабы мертвецы не проникли в их обитель.

Радим сидел у печи, как сыч, люльку качал, а сам на дверь косился. Страх вился вокруг него, мерещилось всякое.

Вдруг дверь дрогнула и послышался тихий стук, будто ветер шалит...

— Пусти меня, Радимушка! — прошелестело из-за двери. Голос нежный словно шелк, манящий. Сперва подумал кузнец, что жена беглая назад воротилась, но в голосе том не было прежней легкости, лишь тягучая тоска, хоть и казался он до боли знакомым.

— Не узнаешь меня, любимый? Неужто память твоя, как песок сквозь пальцы, утекла? Ну, открой же двери. Темно на улице, да боязно , спрятаться мне надо. Я специально к тебе пришла, когда все словно мыши по норам разбежались, чтобы не видал никто. Ну, пусти же меня!

Кузнец нутром почуял — за дверью Василиса. Не ждал гостью, но двери распахнул, впустил в избу гостью незванную.

Глянул Радим на прежнюю подругу — и не признал. Облачение чернее воронова крыла, а по нему узоры алые , будто кровь струятся, по рукавам да подолу. В руках серп как месяц полукругом, а глаза… Прежде — озерца ясные, теперь — бездонные колодцы, лишь ярость в них пляшет да боль огнем клокочет.

— Здравствуй, кузнец! Не ждал? — в голосе лед и сталь.

— Не ждал. Зачем пришла?

— Пришла, чтобы в последний раз на подлеца взглянуть! К кому за защитой бежала, а была будто щепка в реку , толпе на растерзание брошена!

К тому, кто клевете внимал, а меня и слушать не стал! Пришла, чтоб твоя голова, как воронье пугало, на нашем с бабушкой заборе красовалась!

И с этими словами вонзила Василиса серп кузнецу в горло, словно хищник в свою добычу клыки острые. Кровь хлынула багряным фонтаном, хрип предсмертный сотряс избу, и кузнец рухнул, как срубленное дерево.

Отделила Василиса голову от тела, да на кол насадила. Подняла над собой — и вспыхнули глаза мертвеца адским пламенем, будто факел. Волосы и борода заполыхали, и стала мертвая голова огненной.

Вышла она на улицу. Завыла волчицей, сердце разрывающим воем. И восстали из Нави мертвецы на зов ее. А во главе — медведь-оборотень, поступью величественной шествует.

Идет Василиса с огненной головой на шесте, словно со знаменем возмездия, и избы поджигает. Никого не щадит, как и над ней тогда никто не сжалился. Тех, кто из пылающих изб вырывался, мертвецы рвали на части, словно гончие зайца. А деревня горела костром Купальским , да так ярко, что светло, будто в летний полдень становилось. Дым, искры, крики гибнущих в пламени и когтях ожившей нечисти — кровавая музыка смерти!

Медведь насытился, да молодцем статным обернулся. Встал позади Василисы и любуется пожарищем, словно полотном, кровью и пеплом написанным.

— Знаешь, медведь, а ведь когда в меня камни швыряли, кричали, чтоб я в лес убиралась,к бабе Яге жить. Да медведь мне женихом будет, а не парень добрый!

Рассмеялся медведь-оборотень, аж эхо по лесу прокатилось, и обнял суженую свою. Воткнула Василиса огненную голову посередине улицы, как проклятый столб, и в дом кузнеца вернулась. Вынесла на руках его плачущую дочку.

— Не виновно дитя в подлости своих родителей! Сама ей матерью стану. Обучу колдовским премудростям. Будет жить в лесу, вместе с нами!

И скрылись в чаще лесной Василиса, медведь-оборотень да младенец на руках. А деревня дотла выгорела. Лишь мертвецы пировали, терзая останки ее жителей, словно волки овец.