Страсти по Матвееву (новая редакция).

=Дети железного века=.

Книга Первая.

= «Страсти по Матвееву» =

Как вам живется, дети железного века, века,

когда исчезли, позабылись такие слова,

как «сострадание», «милосердие», «жалость»?…

…Шли след в след малохоженной тропой, вьющейся в путанице замшелого угрюмого ельника…Проводник - молчаливый бородатый длинноногий литовец - шагал легко, размашисто, как и должно было шагать сильному, уверенному в себе человеку. Он был одет в добротно сшитую, хотя и порядком замаранную замшевую куртку, высокие охотничьи сапоги и новенькую поярковую шапку и менее всего походил на опытного бывалого контрабандиста. За ним шла его попутчица, в скромном платочке, в дешевой истрепанной брезентовой куртке, суконных брюках и таких же точно, как у проводника, охотничьих сапогах.

Попутчица нервничала, злилась. Она уже испытывала ненависть к маячившему перед ней и все норовившему уйти от нее коротко подстриженному затылку литовца.

-А багажик у вас, извините благодушно, большой… - пробормотал проводник, но не с сочувствием и печалью, а со злорадством, плохо скрываемым, и прикрыл темные живые глаза, чтобы не выдать их радостного блеска..

-Пустяковый. - усмехнулась попутчица. - Харчи и саквояжик…

-Что, хорошая, гляжу, и тебя заставили хлебнуть нашей мурцовки? Ну и как оно? Поди, не сладко, коли через кордон болотом идти приходится? - и, хохотнув, литовец сплюнул ей едва не на ноги.

-Ничего, будем жить… - женщина ответила еле слышно, лицо ее в этот момент было растерянным, она покусывала кончик платка.

-Да уж видно мне, жизнь твоя осталась там, позади. Теперь с тяжелыми думами и увесистым саквояжиком своим, не иначе как в Сибирь поспешаешь…Небось деньги тащишь? Деньги, ясное дело. Много денег. Без них ничего, без них тоска, голод, бедность, кокаин и смерть…

Попутчица ничего не ответила. Проводник несколько раз пробовал уже расшевелить ее, заговаривал с ней о контрабанде, о своей жизни, но скоро понял, что сеет на каменистую почву - всю дорогу попутчица оставалась молчаливой и замкнутой. Литовец - проводник улыбнулся и поиграл жердью, с которой легче было продвигаться по лесу.

Они шли в раннее августовское утро 192…* - го года, шли долго, через еще нескошенный луг, по сумеречным оврагам, по еловому лесу, казалось, росшему из мха и песка. Шли в плотной темноте летней ночи. В кармане у женщины был паспорт, полученный в Вильне. Фальшивка, само собой. Проще всего было сесть в поезд в Вильне и спокойно доехать до Москвы. Но с таким паспортом нечего было и помышлять пересечь границу; известно, что на пограничных пунктах особенно усердно досматривают багаж и проверяют документы. Паспорт у нее был сомнительной подлинности, выданный якобы Марии Наумовне Гинзберг, уроженке Риги, родившейся в начале девяностых годов, то есть по меньшей мере на десять лет позже ее появления на свет. Впрочем, эта хронологическая неточность скрывалась плохонькой фотографической карточкой, а личные приметы были так неопределенны, что вполне могли сойти за ее собственные. Кроме того, у нее попросту не было с собой никаких других документов. Только паспорт.

Переход границы был трудным. Как и любой другой эмигрант, она вполне могла скрытно пересечь слабо охраняемую литовско - российскую границу без излишних витиеватостей. Литовская пограничная стража уж во всяком случае не препятствовала в этом занятии ни хорошо знакомым контрабандистам, с которых взимала регулярную дань, ни тем более русским эмигрантам, с которых свой профит имел любопытный «Полевой контроль». Она прошла бы туда и обратно, как ангел по небу полуночи. Но выбран был именно путанный вариант перехода. Пришлось сначала прожить несколько дней среди бесконечных гатей, в глуши, где не было даже электрического освещения, среди рабочих, грузивших торф в вагонетки, для вида занимаясь делами лесной промысловой артели. Физических трудностей перехода устранить было нельзя. Проводник тащил попутчицу в непроходимые болота, где и потонуть недолго, тут уж ничего поделать было нельзя. Шли через топь, на которой росла сочная зеленая трава. Шли через ольховый кустарник, несколько раз приседая на корточки, а то и ложась плашмя, прямо на пружинистый мох, пропуская разъезд конных объездчиков. Потом через лес, через сухое место. Шли через огромный овраг, весь в осыпях и богатырского вида бурьянах, на дне которого валялись вперемешку битое стекло, остовы телег, обрывки газет, ведра без днищ, сломанные лыжи, конские копыта, полуистлевшие сапоги и картофельные очистки. И снова через топь по горло. Но хватило у нее на это и энергии и выносливости…

Они шли, не останавливаясь. Но вот лес стал потихоньку редеть, и им открылась болотистая равнина, даже не равнина, а так, проплешь посреди леса.

-Здесь хороший обзор, хотя и могут заметить стражники… - сказал литовец, присев на пенек и вытянув ноги. - Потом будет сухое место. Затем овраг, а в нем речка - речушка, ручей в полтора шага шириной. А там, через версту, уже граница…Там и расчет за переход и за мою любезность…

-И сколько я вам буду должна за вашу любезность? - поинтересовалась попутчица.

-Любезность нельзя определить банкнотой.

-Чем же тогда, позвольте узнать, это определяется? - чувствуя в себе злую силу, она медленно развязала платок, затем завязала снова.

Проводник пожал плечами:

-Тактом и воспитанием. Может быть, сладчайшим физиологическим дурманом...

На лице женщины появилось озадаченное выражение и она сделала шаг назад. В ее глазах закипела желтая, соленая ненависть, сущности которой проводник не мог определить. Он ухмыльнулся с мужской, развязной независимостью. Стройная, не очень высокая, с треугольным личиком. Говорила она с незначительным акцентом и это делало ее еще более привлекательной.

-Не торопитесь отвечать, - сказал литовец, продолжая ухмыляться, - я слышу ваш шуршащий ответ. Он прост, как кусок хлеба.

Проводник решительно встал с пенька, переступил с ноги на ногу, хихикнул по - птичьи, будто пискнул, мелко перекрестил грудь и - не оглядываясь, как бы не сомневаясь больше в попутчице, крадучись двинулся дальше.

До этой поры попутчица держалась уверенно и, пожалуй, властно. Теперь же ноги проводника, чертя подошвами охотничьих сапог, попирали землю, и, приковавшись к ним взглядом, она шла с тупым покорством, как на веревочке. Широкая спина проводника с мешочной котомкой маячила в сажени перед глазами попутчицы. Она ощущала под своей брезентовой курткой тяжесть маузера, и взгляд ее то и дело застывал на спине проводника, там где угадывалась левая лопатка. Взять чуть - чуть пониже - и наповал…

Перебравшись через проплешь, втянулись в лесок. Пройдя через хлипкие жердочки - мосточки, кинутые на тропе у торфяной бочажины, проводник остановился. Поджидая попутчицу, литовец глядел, как непривычная к лесным дорогам, та неловко одолевала скользкие жерди. Она была вся в грязи, в болотной тине.

-Поспевай…Мне до вечера нужно вернуться…Ну, еще немного…Теперь руку давай.

Попутчица протянула руку и жесткие пальцы проводника охватили ее запястье.

-Эх, девка, девка… - сказал он. - Дай, полюблю тебя. Тебя же все любят. Ты хорошая, ты самая хорошая: не терзай себя, не выдумывай, не мучай. Я тебе друг…

-Ага. Как папа римский.

Он хотел обнять, женщина оттолкнула его:

-Не прикасайся ко мне. Ты тупое животное.

Он всплеснул руками:

-Ты с ума сошла! Ты рехнулась! Я люблю тебя, вот, - он перекрестился, размашисто, сильно. - Вот, Богом клянусь!

-Каким богом? - спросила она. - У, поганое семя!

На мгновение литовец поймал взгляд тусклых овечьих глаз, увидел слегка перекошенный рыбий рот. Прежде чем проводник успел сообразить, короткий тычок в лицо погасил свет в глазах. Обмякшим мешком литовец свалился в бочажину. Попутчица не спеша выпростала из - под брезентовой куртки маузер, прицелилась в волосатый затылок литовца и спустила курок…

-Вот так будет лучше. - сказала она. - Не по зубам я теперь тебе. И ты мне тоже стал не с руки, потому как продашь с потрохами. Такая уж твоя порода.

Торфяная бочажина сомкнулась с заунывно - утробным всхлипом, целиком поглотив неожиданную добычу…

===========================

в раннее августовское утро 192…* - го года - некоторые иностранные критики заметили в свое время, что хотя многие романы, например, все немецкие, начинаются с даты, только русские авторы, в силу оригинальной честности отечественной литературы - время от времени не договаривают единиц.