Страсть, смерть и сцена

Катрин прижали щекой к голой и холодной штукатурке безлюдного коридора Гранд-Оперы. От постоянных и грубых толчков кожа на лице содралась в кровь и щипала от каждого прикосновения к стене.

Наконец это кончилось. Месье де Лафайет засунул ей что-то сзади за корсаж балетной пачки и похлопал по голой ягодице, пока она стояла со спущенным трико.

— Танцуешь скверно, но с мужчинами обходишься хорошо. Сможешь далеко пойти, — сказал он вместо прощания.

Катрин сползла по стене, убрав под себя ноги, чтобы не коснуться голой кожей холодного и грязного пола. Проплакав пару минут в одиночестве, она встала, поправила наряд, лохматые волосы и направилась в общую гримёрную. Сняв с себя пачку и накинув поверх изношенную накидку, Катрин передала заработанные двести пятьдесят франков директору Оперы. Когда месье Дюпонтель отгрыз свою долю, то вернул сто шестьдесят шесть на руки и отпустил.

В общей гримёрной оказалось пусто. Катрин села перед зеркалом и схватилась за голову, начав считать расходы. Надо было купить новые пуанты за 60 франков для будущих спектаклей, затем лекарства для сестры Сесиль за 40 франков, заплатить хозяйке комнаты 30... у неё остаётся всего лишь 36 франков, которые она тоже не могла оставить себе: надо или отдавать долги театру, или покупать еду.

Катрин убрала деньги в сумочку и, вытащив из туалетного столика бумагу и ручку, долго сидела и думала. «Решено», — сказала она и принялась писать. Мыслей скопилось немного — их удалось уместить в один лист, который Катрин сложила втрое и положила под флакон закончившихся духов. Она надеялась, что сестра простит её.

Выйдя из гримёрной, Катрин поспешила к лестнице, ведущей наверх.

— Мадемуазель, вы когда собираетесь отдавать мне долги? — Костюмер схватил Катрин за руку. — Вы задолжали за прошлый сезон восемьсот пятьдесят франков.

Катрин вытащила руку и отошла в сторону.

— Извините, я верну. В этом месяце сложности с деньгами.

— Вы говорили это и в прошлом месяце! Всё, хватит. Даю вам время до понедельника: не будет денег — не будет костюмов для спектаклей.

Катрин нечего ему ответить. Восемьсот пятьдесят франков... это почти полгода работы и унижений. Она не сможет собрать такую сумму за два полных дня и вечер пятницы.

С этими тягостными раздумьями Катрин вышла на крышу. Ветер трепал её тонкую накидку, а лохматые пряди из пучка падали на глаза. Катрин смотрела на ночной Париж и думала о том, что было хорошего в её жизни. С трёх лет она училась в балетной школе, в тринадцать у неё умерла мать от сифилиса, оставив на руках Катрин болеющую Сесиль. Все говорили о том, что следует скопить какое-то состояние, пока она не стала совсем старой и не ушла на пенсию, или удачно выйти замуж, что было невозможно: артистку никто не возьмёт в жёны. Она для развлечений и сердца, а какая-нибудь хорошенькая и не тронутая аристократка для семьи.

Единственное хорошее, что у Катрин было — спектакли. Приходилось отдавать всю себя работе, чтобы не возвращаться в мрачную реальность, но благодаря упорному труду она смогла высоко подняться. И в этом же был парадокс: чем дальше она взбиралась по карьерной лестнице, тем более жестокие сделки с патриархатом ей приходилось заключать. И последний гвоздь в гроб её терпения и надежды вбили сегодня. Катрин приняла решение отказаться от борьбы, раз иначе продолжать танцевать нельзя.

Подойдя к краю Оперы, Катрин вздохнула и подняла глаза в небо. Это будет последнее, что она увидит. Расправив руки с такой же элегантностью, с какой сегодня танцевала на сцене Жизель в первом акте, она закрыла глаза, подставляя тело ветру. Подняв ногу, Катрин шагнула.

Стоя с закрытыми глазами, она чувствовала, как не владеет телом, но в то же время что-то тяжёлое опоясывало живот и давило на него. Открыв глаза, Катрин посмотрела вниз, где при подъезде к Опере остановились экипажи и горели фонари, а затем обернулась.

Позади неё стоял мужчина в вечернем костюме. Он держал в руке трость, набалдашником которой зацепился за туго затянутый пояс её накидки.

— Это крайне неэффективный способ. Падение с такой высоты редко приводит к смерти. Скорее к долгим месяцам паралича и ещё большей зависимости от других.

Он улыбнулся. Катрин в ужасе смотрела на него и молчала, пока собственная жизнь сейчас зависела от трости в чужой руке. Незнакомец дёрнул её на себя, Катрин попятилась назад и упала на крышу, оказавшись у него в ногах.

— Талант — единственная аристократия. Её титул даётся не по крови, а по огню души. Если вы думаете, что в праве им распоряжаться, то ошибаетесь: вы проводник своего дара, а не хозяин, чтобы решать, когда мир готов с ним распрощаться.

Катрин подняла на него глаза.

— Кто вы такой?

Незнакомец опёрся о трость и улыбнулся.

— Ваш новый покровитель.

— Месье Дюпонтель не говорил мне о новом меценате Оперы. — Катрин поднялась и отряхнула накидку.

— Я не от него. Я от судьбы. — Незнакомец заковылял, опираясь на костыль. — Слышал, у вас есть долги?

Катрин медленно шла за ним к выходу с крыши, пока всё внутри колотилось и дрожало.

— Что вы хотите сказать?

— Мне интересно, как вы будете их отдавать. Времени осталось немного.

— На что вы намекаете?

— Я могу вам помочь. Я закрою долги и покажу вашу красоту миру, а взамен...

Катрин, державшаяся позади, перебила его:

— Извините, месье, мне, наверное, пора. — Она прибавила шаг и спешно обошла незнакомца, прижавшись к стенке и не смотря на него. — Обсудите это с директором Оперы. Он вам подскажет, кому нужен покровитель.

Катрин убежала, спрятавшись в гримёрной. Иногда навязчивые поклонники могли ломиться к артисткам, поэтому она закрылась на ключ и надеялась, что этот чудак, спасший её от запланированной смерти, не увидел, куда она вошла, и ушёл.

Переодевшись в повседневное платье и пальто с турнюром, Катрин покинула Оперу через запасной выход для артистов, чтобы не столкнуться с навязчивым поклонником. Зайдя по пути в аптеку, она купила для Сесиль лекарства.

В пансионе на улице Сент-Оноре горели несколько окон. Старый обшарпанный особняк переделали в дешёвые номера с картонными стенами, и теперь тут жили люди. Все здесь были знакомы и слышали, что происходит за стенами у каждого. Мадам Лаперуз — старая и толстая вдова — знала всё о постояльцах и ненавидела «театральных крысок». Катрин предпочитала не встречаться с ней за исключением завтрака и оплаты номера.

Когда она вернулась, в коридорах было тихо, лишь кашель Сесиль из самой дальней комнаты нарушал покой постояльцев.

— Сиси. — Катрин, не раздеваясь, упала на колени перед сестрой и дотронулась до её лба. — Как ты? Я принесла тебе лекарства.

Сесиль закашляла, приоткрыв глаза.

— Ты сегодня поздно.

— Было много поклонников, — кинула Катрин, подставив к кровати сестры стул.

Достав из сумочки тонизирующую микстуру, она добавила её в стакан воды, который взяла с прикроватного столика.

— А какие они, поклонники? — Глаза сестры загорелись. — Им нравятся твои партии?

Катрин вздохнула и дала сестре лекарство.

— Им нравлюсь я. И от этого они становятся навязчивыми.

— И тебе дарят цветы?

— Редко. Я прошу деньги для того, чтобы купить нам еду и лекарства.

— Попроси хотя бы раз цветы, — начала умолять Сесиль. — Я хочу, чтобы у нас стояли розы.

— Хорошо, но сначала лекарство, — настояла Катрин.

Сесиль осушила стакан. Катрин вздохнула и легла на кровать, погладив руку сестры. Глаза заслезились, но она не могла позволить себе заплакать: соседи услышат и сестра будет переживать.

В голове из раза в раз повторялись слова умирающей матери: «Будь гибкой как ивушка и никакой ветер тебя не сломает». Это единственное, что утешало её в моменты отчаяния, но сегодня, когда она хотела полететь вниз с крыши Оперы, это не помогло.

Мать просила терпеть, потому что жизнь полна страданий и жить, не страдая, нельзя. Надо терпеть, быть скромной, тихой, благодарной и найти хорошего мужа, чего покойная мать, родившая их с Сесиль от своих покровителей, сделать не смогла. Их с сестрой жизнь была обречена с самого начала. Катрин не знала, зачем борется: у них нет будущего. Вот сегодня она и хотела покончить с издевательствами, но не получилось. Придётся ещё помучиться и побыть ивушкой.

Вытерев слёзы, которые в темноте было не видно, она посмотрела на спящую сестру и молча встала, чтобы не разбудить. Катрин прилегла на кровать не раздеваясь. Лишних монет, чтобы сходить в душ не было. Придётся снова терпеть.

***

— Я не знаю, кто это был, но вы мне ничего не должны.

Катрин с конвертом в руках хлопала глазами.

— Он передал вам восемьсот пятьдесят франков? В пятницу?

— Да, — уточнил костюмер, убирая пачки в чехлы. — Сказал, что он ваш покровитель и пришёл от вашего имени закрыть долг.

Катрин не стала в этом разбираться и ушла к себе. Ей нужно найти этого странного мужчину после выступления. То, что он делает, неприлично. Если Себастиан де Лафайет узнает о том, что у неё появился ещё один почитатель, то будут проблемы.

— Ты в курсе, что месье и мадам де Лафайет разводятся? — с издёвкой спросила Жаклин после генеральной репетиции за час до спектакля.

Катрин кинула на неё взгляд, самостоятельно зашивая свои поношенные пуанты.

— В пятницу он об этом не говорил.

— В пятницу мадам де Лафайет только узнала о том, что он таскается в Оперу и обжимается с балеринами. Повезло, что она не узнала о том, с кем он проводил время, иначе она бы похлопотала над тем, чтобы выкинуть разрушительницу чужой семьи на улицу. — Жаклин усмехнулась, набелив лицо пудрой. — Теперь она лишит его наследства. Ты же знала, что он женился на старой деве по расчёту? Мадам прощала ему любовь к азартным играм и кабакам, но только не внимание к хорошеньким и молодым женщинам.

Катрин зашила пуанты и, сев за свободный столик с не очень хорошим освещением (потому что лучший как всегда отдали Жаклин), принялась белить лицо и волосы. Жаклин искоса взглянула на неё.

— О тебе пойдут сплетни, понимаешь?

Катрин промолчала и продолжила наносить пудру пуховкой. Жаклин усмехнулась и накрасила губы.

Режиссёр сцены вывесил роли. Сегодня они играли «Коппелию». Жаклин дали роль живой и хитрой Сванильды, Катрин — куклы Коппелии, которая всё представление сидит и читает.

Катрин знала, что не получит какую-то яркую партию. Не потому что ей не хватает таланта, а потому что Жаклин более изворотливая: она имеет нескольких покровителей и вместе с тем заделалась в любовницы к главному балетмейстеру, который может повлиять на то, кто и какую партию будет играть. Казалось, не было такого мужчины в Опере, с которым она хоть раз не побывала бы в постели, и оттого у Жаклин было всё: ей вот-вот сделают личную гримёрную, ей дают лучшие партии и платят высокое жалованье. Пускай Катрин не такая наглая, но зато она больше не состоит в кордебалете и ей дают роли покрупнее. Но, к сожалению, ценой, которая мало чем отличается от того, что за свои успехи платит Жаклин.

После выступления Опера рукоплескала артистам. Балерины улыбались и смеялись со сцены, отчего их пачки подпрыгивали от волнения и эмоций. После спектакля Катрин первым делом бросилась на поиски незнакомца, спасшего её от самоубийства в злополучный вечер пятницы.

— Сегодня вы играли очень хорошо.

Катрин вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял он. С тростью, в том же вечернем костюме с букетом красных роз. На мгновение сердце похолодело. Неужто он читает мысли?

— Ваша Коппелия была лучше Сванильды мадемуазель Вейль, — сказал он и добавил чуть тише: — Мир не пережил бы потерю вашего таланта.

Катрин приняла букет ледяными руками.

— Как вас зовут?

— Месье Гийом.

Катрин сделала книксен.

— Мадемуазель Катрин Лавиллени.

Гийом поцеловал протянутую ему ручку.

— Костюмер сказал, что ему вернули мой долг. Это ведь были вы?

Гийом улыбнулся, прикрыв глаза.

— Если бы я этого не сделал, то из-за штрафов вас выгнали бы из Оперы.

— Ох, не стоило. — Катрин замахала рукой. — Я с вами за это не расплачусь. Стоило сначала поговорить обо всём со мной. Я даже не знаю, что вам предложить взамен.

Гийом опёрся о трость и осмотрел Катрин. Она сглотнула, прижимая к себе букет.

— Станцуйте для меня потом что-нибудь на мою музыку.

Катрин нахмурилась. Он, наверное, сумасшедший... обычно поклонники просят отдать надушенный платок, прядь волос, ленту от корсета, а некоторые особо наглые и богатые просят поужинать и провести с ними ночь. А тут он говорит о танце.

— Мадемуазель Лавиллени, почему вы ещё не одеты?

Катрин обернулась и увидела перед собой одного из сановников, который часто захаживал в Гранд-Оперу на спектакли.

— Добрый вечер, месье Анри. — Катрин склонила голову. — Что вы имеете в виду?

— Я хочу с вами поужинать. Директор Дюпонтель сказал, что вы сегодня после спектакля свободны. — Он взглянул Катрин за спину, и его взгляд замер на Гийоме.

Катрин посмотрела сначала на одного, затем на другого мужчину и, прижав к себе букет, ответила тихо-тихо:

— Простите, месье Гийом очень помог мне пару дней назад и я...

— Пятьсот франков, — перебил её Жерар Анри. — За один вечер. Вы поужинаете со мной, а потом я отвезу вас домой.

Глаза Катрин раскрылись от удивления. Пятьсот франков... она сможет купить Сесиль необходимые лекарства, заплатить штраф за то, что ранее не вышла на спектакль из-за вывиха и принять горячий душ, на который не доставало денег.

— Месье Анри, мне нужно репетировать новую партию. Балетмейстер сказал...

— Балетмейстер сделает так, как я скажу. Я заплачу столько, что вы сможете один вечер отдохнуть. Соглашайтесь, или я не заплачу и этого.

— Мадемуазель утомлена после спектакля. Ей стоит отдохнуть.

Месье Анри поднимает на него глаза. Катрин сжимается. Гийом стоит в трёх шагах от неё: правая рука на трости, левая — в кармане сюртука. Сановник подходит ближе.

— А вы, собственно, кто такой, раз имеете право за неё решать?

— Месье Гийом. Я имею честь быть знакомым мадемуазель Лавиллени.

Сановник осмотрел его с презрением, задержав взгляд на трости.

— По вам уже земля плачет, остепенитесь. Поищите себе другую артистку.

— Зачем? — Гийом нахмурил брови. — Я ценю искусство, и мне нравится, как танцует именно мадемуазель Лавиллени.

— А я ценю то, на что можно посмотреть глазами, а не то, что придумали нищие без денег, — кинул сановник.

— Человеческих мозгов тоже не увидеть глазами, но если их не хватает, то это всегда заметно.

Катрин отшатнулась, когда заметила, как лицо Жерара Анри зарделось. Он выбил трость из рук Гийома, отчего тот упал на колени, прямо перед начищенными туфлями сановника.

— Вот тут вам и место. — Месье Анри посмотрел на него сверху. — Молитесь богу — может быть он избавит вас от уродства и кривых ног. — Он перевёл взгляд на Катрин. — Жду вас через двадцать минут у главного выхода. Отказ будет означать конец вашей карьеры в Опере.

Сановник удалился. Катрин бросилась к Гийому, отложив букет в сторону.

— Простите, — прошептала она зажатым голосом. — Простите, пожалуйста. Вам не стоило за меня заступаться.

Катрин взяла его за локоть и помогла подняться. Подав трость, она хотела помочь отряхнуть брюки, но Гийом жестом остановил её.

— Идите.

Подняв букет, Катрин замерла.

— А вы...

— Идите, — повторил месье Гийом и улыбнулся. — Если откажитесь, то слышали, что будет. Я не хочу, чтобы ваша карьера заканчивалась.

Катрин закивала, пока поперёк горла стоял ком.

— Приходите снова завтра, — сказала она, медленно отходя к гримёрной. — Я буду играть Жизель.

Наскоро приведя себя в порядок, переодевшись и поправив причёску, Катрин вышла из Оперы, где её ждал экипаж месье Анри.

За свою карьеру артистки Катрин видела много разных мужчин. Всем им нравились стройные и симпатичные балерины. Были те, кто горел к ним страстью, изменял жёнами, тайно встречался и ждал уединённых встреч. А были и те, кто считал, что женщина их собственность: начиная от её тела и заканчивая жизнью. Взамен на залог в виде живого человека такие мужчины давали заключённой немыслимые богатства и возможности. Вот только выбраться из лап подобных монстров практически невозможно. И потому Катрин предпочитала им похотливых молодых аристократов, если уж от выбора отказаться нельзя.

— Покажи свои ноги.

Катрин приподнимает юбку, оголяя икры.

— Выше, — требует сановник.

Катрин задирает её до колен.

— Ещё выше.

Она медлит на мгновение, но поднимает, показывая льняные панталоны и этим удовлетворяет своего покровителя.

— Прекрасно. Надень пуанты и встань в позицию.

Катрин завязала ленты и, отойдя от стула, встала, расправив руки и приподняв подбородок.

— Нет-нет, не танцуй. Постой вот так.

— Разве вы не хотели посмотреть, как я танцую, месье? — ласково спросила она, с поднятыми руками.

Сановник встал, держа в руке бокал с шампанским, которое они пили после ужина. Бокал Катрин так и остался не тронут.

— Милая, я каждый вечер вижу, как ты танцуешь. — Он приподнял её подбородок и погладил его. — Сейчас я хочу увидеть то, чем ты танцуешь. Садись на стул и сними пуанты. Чулки тоже.

Катрин посмотрела на часы, пока он держал в руке её подбородок.

— Уже довольно поздно, месье Анри. Моя младшая сестра совершенно одна сейчас... мне нужно вернуться. Обещаю сделать всё, что вы хотите, в следующий раз. И надеть своё лучшее платье. Сейчас я в неподходящем наряде, вы заставляете меня смущаться.

— Не столь важно, какое на тебе платье — ты и без него восхитительна.

Он потянул Катрин на себя, сжав рукой её талию и спустив пальцы ниже, к ягодицам.

— Месье, мы так не договаривались... — шепнула она ненастойчиво.

— Тебе платят деньги, — напомнил он, выдохнув ей в шею. — Не веди себя так, словно ты в первый день работаешь в Опере. Директор Дюпонтель сказал, что у тебя хорошая репутация.

Катрин зажмурилась. Он грубо сжал её плечи, а затем переключился на грудь. Воздух вокруг него весь пропах крепким шампанским, пока он жадно дышал на неё. Катрин сжала губы, борясь со рвотой, подступившей к горлу, и оттолкнула его, оставив звонкую пощёчину.

Отойдя от стола и, прижав руку к груди, её окатила ледяная отрезвляющая волна, когда она увидела, как его глаза наливаются кровью и он перестаёт быть пьяным.

— Ты понимаешь, кого ты ударила, театральная крыса?

Катрин стукнулась бёдрами о стол, отчего ваза на нём закачалась.

— Извините, я...

— Я выкину тебя со сцены, дерьмо Оперы, как смеешь ты... — сказал он и замахнулся.

Катрин выскочила из комнаты в полурасстёгнутом платье и побежала к лестнице. Она слышала, что сановник погнался за ней. Крупный мужчина, чьи ноги издавали настолько звучные шаги, что паркет под ними дрожал, догонял её. Катрин, держа юбки, ринулась к винтовой лестнице, мелко-мелко перебирая ногами и не оглядываясь назад.

Услышав позади себя грохот, она прижалась к стене и закрыла рот рукой. Месье Анри кубарем покатился по лестнице, чуть было не сбив Катрин с ног. Скатившись на пол, он завопил, как умирающий зверь, чья лапа попала в капкан. Нога, за которую он держался, истекала кровью. Катрин дрожала и не знала, что делать.

— Сволочь! — вопил он, катаясь из стороны в сторону и прижимая к себе колено.

Катрин сбежала с лестницы и, миновав сановника, выскочила на улицу. Увидев извозчика его экипажа, она бросилась к нему с тревожными криками:

— Скорее! Месье Анри упал с лестницы! Там много крови!

***

«Наш почтенный меценат, месье А., ценитель балетного искусства и посетитель лож Гранд-Оперы, спешил, как утверждают наши источники, на свидание к одной из танцовщиц. Оступившись на лестнице, он неудачно упал и стал пожизненно хромым. Колесо Фортуны, не правда ли, господа? Или, простите, за каламбур, — лестница?», — писали об инциденте недельной давности французские таблоиды, не упускавшие никогда возможности рассказать о первых лицах города что-то вульгарное и сенсационное.

Гийом засмеялся и посмотрел на Катрин, которая сидела у кровати спящей сестры. Бросив газету на колени, она потёрла виски.

— Какой срам... — взмолилась Катрин. — А если бы там написали о том, что с месье Анри была я? На мне бы тогда клейма было негде ставить.

— Опозоренный старый любовник, который из-за своей похоти и пьянства стал инвалидом, куда интереснее сбежавшей со свидания балерины, — сказал месье Гийом, сидя за небольшим столиком у дальней стены.

Держа двумя пальцами ручку чашки, он нюхал чай. Сделав глоток, месье Гийом облизнул губы. Катрин смутилась.

— Извините, больше у меня ничего нет, — негромко сказала она, не глядя поглаживая лоб сестры.

— Мелочи. — Гийом отмахнулся, смотря на чай. — Он очень вкусный. Двести лет такого не пил.

Катрин смущённо улыбнулась и, накрыв сестру одеялом, подсела к гостю. Придвинувшись ближе и сложив руки на коленях, она вполголоса заговорила:

— Я, кажется, вас не поблагодарила в тот день, когда вы спасли меня, — прошептала она, смотря в его чёрные глаза. — Спасибо. Тогда я была в отчаянии.

Гийом задержал взгляд на её лице и ответил:

— Я знаю. В тот вечер вы танцевали так, словно это последний день вашей жизни. Это был по-настоящему живой и страшный танец.

Катрин опустила подбородок на грудь, которая была скрыта за рубашкой с высоким горлом.

— Я очень устала от жизни. Мне стыдно вам это говорить. — Катрин нахмурилась. — Она была наполнена только страданиями и унижениями. Непосильные долги, штрафы за болезни, угрозы за отказы в близости и использование моего тела как товар довели меня до отчаяния. Да, вы спасли меня, но я совершенно не знаю, что делать со своей жизнью дальше. — Она сжала в руках мокрый полотенец от компресса. — Был ли в ней когда-то смысл? Есть ли что-то, ради чего мне стоило бы жить дальше?

Гийом отпил чай и, посмотрев в сторону, заговорил:

— Ради своего таланта. Мадемуазель Вейль танцует хуже вас, но играет главные роли за счёт того, что она любовница главного балетмейстера и аристократов. А вас оттесняют, потому что вы не идёте по головам так же, как это делает она. Но её способ подняться очень разрушительный для неё самой. — Гийом опустил чашку и посмотрел на Катрин. — Хотите стать примой Гранд-Оперы?

Глаза Катрин раскрылись. Полотенец выпал из её рук.

— Вы с ума сошли? Об этом нельзя и мечтать.

— Можно. Ваш талант освобождает вас от человеческих условностей. В том числе и от морали.

Катрин посмотрела на спящую сестру, а потом на своего гостя.

— Вы имеете какие-то связи? Я вам должна за это заплатить?

Гийом улыбнулся.

— Мадемуазель Катрин, я же сказал, что если вы станцуете для меня, то этого будет достаточно.

Катрин медленно закивала, смотря на свои холодные руки с синими ногтями.

— Вы сделаете меня примой?

— Не я, а вы сами. Я только расскажу как. Я хочу, чтобы вы дали отпор тем, кто не хочет оплачивать счета вашего таланта и относится к вам, как к игрушке.

Катрин украдкой посмотрела на него.

— Мне нашли нового покровителя из «меценатов» театра. Как мне быть? Я не вынесу больше прежней жизни.

Гийом смотрел ей в глаза. Он не улыбался, но его взгляд гипнотизировал Катрин. На мгновение она почувствовала, словно дух покидает тело и ей становится невероятно легко.

Гийом достаёт из внутреннего кармана сюртука склянку с промаслянившейся этикеткой и даёт Катрин. Она крутит пузырёк в руках, но Гийом успевает объяснить быстрее:

— Аконит — царица ядов. Добавьте его в вино или соус и ночью назойливый покровитель отойдёт в мир иной.

Катрин в ужасе подняла лицо.

— А если меня поймают? — Она попыталась вернуть пузырёк, но месье Гийом переданное в другие руки не взял обратно.

— Врачи напишут, что это остановка сердца.

Катрин смотрела на пузырёк в нерешительности, Гийом — на её глаза, полные ужаса.

— Им можно над вами издеваться, а вам над ними нет? Кроме вас самих, вас никто больше не спасёт. Зло надо выжигать тем же способом, которым оно пытается изничтожить вас.

***

Если Жерар Анри пытался владеть её телом, то Клод Матисс — новый спонсор для нахождения в Опере — отравлял душу Катрин. Он годился ей в отцы, но выглядел лет на десять моложе, ухоженно, не пошло.

Он поставил Катрин условие — он покупает её на сезон. Она должна по первому его желанию приезжать в фамильный особняк, вести увеселительные беседы, развлекать его, танцевать для гостей и быть живой декорацией дома.

Катрин отказалась бы сразу же, ведь он в отличие от месье Анри не угрожал тем, что выкинет её из Оперы. Он пошёл умнее и предложил то, от чего она будет не в силах отказаться — лечение для больной Сесиль, ведь Клод и его брат Николя были хорошими врачами.

Пока Сесиль лечилась, Катрин это терпела. И хранила в корсете пузырёк с ядом. На случай если представится удачная возможность устранить потомственного аристократа.

Клод гладил её распущенные светлые волосы, пока Катрин лежала на животе, укрывшись одеялом и подмяв под себя локти.

— Надень сегодня моё любимое платье, голубое. — Месье Матисс убрал ей за ухо прядь волос и погладил подбородок, не требовательно, как это делал Анри, но с той же хищностью, только замаскированной под спокойствие и контроль. — Когда ты танцуешь в нём на фоне гостиной, ты выглядишь как ангел.

Катрин вздохнула, чувствуя, как он водил тонкими пальцами по её плечам.

— Как моя сестра, месье Матисс? Когда она поправится?

— Не могу сказать. Те условия, в которых вы жили, ужасны. Неудивительно, что болезнь так прогрессировала. — Клод приподнял её подбородок, посмотрев на приоткрытые губы, в затем встретился с глазами Катрин. — Многие аристократки считают это романтичным. Женщины становятся бледными, изящными, худыми. — Он убрал с плеча её волосы. — На щеках румянец, глаза блестят... француженки думают, что чахоткой болеют только ранимые и очень чувственные души. Прямо как вы.

Катрин опустила глаза, вжав голову в плечи.

— Хорошо, что вы не больны. Хотя вы очень похожи на того, кого измучила какая-нибудь тяжёлая болезнь.

Месье Матисс оставил её и приказал к вечеру выглядеть хорошо и улыбаться. Катрин собралась точно к ужину, на который пожаловал Николя.

Пока Клод не звал Катрин, она не выходила, сидя в маленькой комнате за гостиной и постоянно думая о склянке в корсете.

— Говорят, в Нормандии очень сыро и тоскливо. Рад, что ты выбрался оттуда. А что с твоими кредитами?

— Как всегда со мной, — добавил Николя, шаркая вилкой по тарелке. — У людей, имеющих вкус, всегда не хватает денег.

Клод рассмеялся.

— Мадемуазель Лавиллени! — позвал он.

Катрин вышла в гостиную, сложив руки на животе. Месье Матисс улыбнулся.

— Николя говорит про вкус и моду. Что скажите про его сюртук? Вы, наверняка, как истинная женщина, что-то в этом понимаете.

Катрин улыбнулась.

— Я думаю, вашему брату он очень идёт. Подчёркивает его широкие и сильные плечи.

Клод рассмеялся, вернувшись к еде.

— Вы так обходительны, мадемуазель. Могли бы и честно сказать, что такая модель уже вышла из моды.

Николя, кашлянув, отложил вилку и нож.

— Я пришёл сюда говорить не о моде и эстетике, — напомнил он.

— Ах, да, деньги. Сколько нужно?

— Треть отцовского наследства, которую он мне завещал после продажи земли.

— Да, но я ещё не продал ничего, — напомнил Клод.

— Чего ты ждёшь? — Николя нахмурился. — Отец умер пять лет назад.

— Я жду, когда цена на землю поднимется. Этот ресурс всегда будет нужен людям. Это называется «управление капиталом». Тебе, наверное, такие вещи чужды? — Клод повернулся к Катрин и жестом подозвал её к себе. — Мадемуазель Лавиллени, принесите нам немножечко вина.

Она выпрямилась как иголка и, сделав реверанс, улыбнулась.

— Как скажете, месье Матисс.

О чём они говорили далее, Катрин не слышала. В погреб она ворвалась как ураган. Достав бутылку вина и, откупорив пробку, Катрин осмотрелась. Вытащив из-под платья пузырёк, она добавила в вино несколько капель аконита. Потряся бутылку и спрятав склянку с ядом, Катрин вернулась в гостиную.

Налив вина Клоду, она задумалась над тем, стоит ли предлагать его Николя, ведь с одной стороны это невежливо, а с другой — он же ей ничего плохого не сделал.

— Не стоит, мадемуазель, я больше не пью, — оповестил её Николя.

— Как скажете, месье. — Катрин кивнула и отнесла вино, радостная от того, что проблема решилась сама собой.

Пока они с братом бурно обсуждали положение дел в экономике и раздел наследства покойного отца, Катрин сидела отдельно. Лишь потом, ближе к ночи месье Матисс, изрядно выпивший, позвал её к себе и сказал, что отпускает, ибо на сегодня сил смотреть на танцы больше не найдётся.

***

Клод Матисс умер во сне от сердечного приступа. Так думали детективы, но позже выяснилось, что его отравили. Подозрения пали на брата покойного — Николя. Экономка, извозчик и Катрин рассказали следствию, что в тот день братья говорили о наследстве отца и долго спорили.

Капитал от продажи земли и фабрики был огромен. Следствие посчитало, что на почве ревности и финансовых трудностей Николя решился отравить брата, с которым последние годы у них были натянутые отношения, и попытался изобразить его кончину как преждевременную смерть от переработок и немолодого возраста. Вместе с тем у Николя Матисса, как у одного из опытных врачей, был доступ к разным ядам, и только доктор мог знать, как лучше всего сымитировать естественную смерть.

О Катрин поползли слухи. Сначала из-за интрижки с ней разрушился «счастливый» брак Себастиана де Лафайета, затем стал инвалидом Жерар Анри, а теперь в мир иной отправилась душа Клода Матисса, из-за чего Катрин начали сторониться мужчины, и она почувствовала чуть больше свободы, чем у неё было обычно.

Так скоро искать ей нового покровителя не стали: богачи боялись неудачливой балерины, за которую тем временем кто-то анонимно вносил залоги и покрывал её долги. В Опере пустили слух, что это Дьявол, и он хорошо прижился. Катрин, признаться, это даже нравилось. Пусть думают о том, что она продалась Сатане, чем земному мужчине: первого в отличие от последних интересует лишь её душа, а не тело.

— В Париж едет русский балетмейстер. Ставить будем «Лебединое озеро» — известный за рубежом спектакль, — огласил директор Дюпонтель на репетиции. — Искать будут двух балерин, которые исполнят главные роли. Но предупреждаю: русский — человек сложный. На репетициях не спать, не зевать, приходить вовремя и слушать всё, что он говорит. Русский балет — один из лучших в мире, так что вам следует проявить себя наилучшим образом и не позорить Оперу.

Через неделю к ним приехал Андрей Васильев — тот самый русский, которого директор Дюпонтель не называл по имени. Месье Васильев был немолодой долговязый старик в мешковатом костюме и истоптанных туфлях. По внешнему виду его легко можно было принять за слугу, если бы не взгляд. Такие глаза могут быть у сурового и уверенного человека, который привык командовать и делать всё по высшему разряду.

— Мне всё равно, с кем вы спите и насколько у вас красивое лицо, — первое, что он сказал балеринам Гранд-Оперы на репетиции. — У вас балерины как фарфоровые статуэтки: упадут и разобьются. А русские артистки — нержавеющая сталь, облаченная в бархат. У нас зверские школы и потому высокие результаты. Сопли я никому вытирать не буду: вы либо работаете, либо покидаете репетиции. Выбирать лучших я буду сам, по тому, как вы танцуете.

Катрин за ту неделю, что месье Васильев проводил у них репетиции, научилась узнавать его голос из коридора, ещё до того, как он зайдёт в зал, по его твёрдому, рычащему «р» в разговорах.

Он отличался от их режиссёров и балетмейстеров, с ним не получалось заигрывать елейным голосочком и расслабляться на прогонах. Андрей Васильев подходил без спроса, поворачивал плечи, спину, ругал, но не оскорблял, пытаясь растормошить умирающих лебедей. И к концу первой недели ему удалось из нежных птичек сделать подобие солдатиков в пачках.

— Вот эти двое. — Месье Васильев указал пальцем на Катрин и Жаклин. — Одна хищница, а вторая отличная жертва. Танцуют неплохо, сильно, но тренировок обеим недостаёт.

Жаклин кокетливо улыбнулась и вышла вперёд.

— Вы имеете в виду, месье Васильев, — она с особенным придыханием произнесла его фамилию, — что из меня получилась бы отличная Оделлия? Вам ведь понравилось, как я изображаю зло?

— Не понравилось, встань обратно.

Жаклин растерянно приоткрыла губы. Директор Дюпонтель кашлянул и спросил:

— А кто если не Жаклин? Она прима.

Месье Васильев скосил глаза в его сторону.

— Вот та, что беленькая. — Он кивнул в сторону Катрин. — Ноги сильные, длинные, плечи широкие. Она как молодая и благородная кобылица. Я бы поставил именно её на партию Оделлии. Вряд ли у вас есть кто-то лучше. Во всяком случае для этой роли.

После этой репетиции Жаклин устроила в кабинете директора истерику, потому что «никакой старый хрыч» не смеет говорить про приму парижской Оперы такие гадости. Директор Дюпонтель смог успокоить её словами месье Васильева, что у них есть две хорошие балерины и одна из них как раз таки Жаклин, а на заносчивость и суровость русских обращать внимание не стоит.

Катрин по началу Андрей Васильев тоже не понравился, но сейчас, когда он единственный не спросил у директора про фавориток аристократов или про балерин с самыми красивыми глазами, она начала проникаться к нему глубоким уважением и тренироваться гораздо дольше остальных. Пока наконец-то у неё есть шанс показать свой талант и забыть про любовное ремесло, нужно отдать всю себя подготовке к «Лебединому озеру».

В это время Сесиль лежала под присмотром врачей (хоть какая-то от месье Матисса оказалась польза), и Катрин могла без зазрений совести оставаться в Опере и тренироваться столько, сколько нужно. Предупредив директора о том, что она хочет порепетировать свои партии для нового спектакля, Дюпонтель разрешил ей остаться хоть до утра. И Катрин решила этим воспользоваться, чтобы вернуть Гийому долг, который задержала.

Ночью в Опере никого не было. Месье Гийом, как оказалось, превосходно играл на фортепиано. Он сказал, что пишет музыку для театров и играет время от времени для кого-то из знакомых. И вот сейчас он попросил Катрин станцевать для него, на мелодию, которую она не знала.

Катрин стояла посреди сцены в балетной пачке, что надевала на репетиции. В Опере было прохладно. Окон в гигантском зале нет, но она знала, что сейчас около трёх ночи.

Как только сцену наполнили первые звуки, Катрин начала импровизировать. Неуверенно, но вместе с тем заинтересованно, пытаясь прочувствовать его музыку. Медленно скользя по сцене, она думала над тем, что произошло в её жизни. Катрин ощущала, как страх, так и радость, и вместе с тем благодарность к человеку, который подтолкнул её быть смелой и показывать хищникам свои не менее острые клыки.

Музыка стала ниже и динамичнее. Катрин кружилась, держа руками полупрозрачную шаль на холодных плечах с горячими каплями пота. Заметив взгляд месье Гийома, она, не отводя от него глаз, продолжала порхать над сценой и невесомо подпрыгивать, думая над тем, что она совершенно ничего о нём не знает.

Кто он? Такой же аристократ, как и те, кого она погубила? Или в самом деле Дьявол? Попросит ли он что-нибудь ещё за то, что помог ей избавиться от злосчастных покровителей? Деньги, возможно, душу?

Катрин без раздумья отдаст ему что угодно. Так хорошо она себя никогда не ощущала. То немногое, что приносило ей радость в жизни — балет и спектакли — наконец-то не были ничем омрачены. Она могла танцевать на сцене и не думать, что после её ждут унижения, напоминания о долгах и соперничество с другими артистками.

Подобравшись ближе, Катрин провела ладонью по его плечу. Гийом поднял на неё блестящие глаза, не отрывая пальцы от клавиш. Катрин в такт музыки ступила на широкую скамью, за которой он сидел, а затем взобралась на опущенную крышку рояля. Встав в позицию, она с волнением вздохнула и вытянулась, глядя на Оперу с высоты. Закружившись, она расправила руки.

Гийом смотрел на неё, не отрывая взгляд. Руки играли сами собой, пока глаза были прикованы к белоснежной нимфе в слабом свете ламп.

Катрин тяжело дышала, балансируя на крае. Ступни чувствовали вибрацию звуков из-под крышки рояля, музыка поднималась по её ногам, растекалась в животе и груди. Тело горело, словно эта мелодия исцеляла её. Волосы взлохматились, и она стала похожа на весенний одуванчик. Гийом оттянул галстук, Катрин сорвала с себя шаль. Прокрутившись, она осела на колени. Набросив полупрозрачную тонкую шаль ему на шею, Катрин потянула его на себя. Гийом повиновался, не переставая играть. Измученная и горячая, Катрин повисла над краем, смотря в чёрные глаза. Прижавшись к его губам, её тело натянулось как струна. Пальцы Гийома зажали одну клавишу, отчего бескрайний зал Оперы наполнила лишь одна тягучая и долгая нота.

Между ними зависла тишина. Катрин отстранилась и опустила шаль, оставив переливающуюся накидку у него на плечах.

— Вы своего добились, — прошептала она, поправив его тёмные взлохмаченные волосы. — Я хочу, чтобы этот вечер длился вечность. — Катрин посмотрела ему в глаза. — Зачем вы мне помогаете, скажите? — прошептала она. — Я не могу понять, чего вы хотите.

Гийом погладил её ладони, лежащие на краю фортепиано.

— Я сказал это в самом начале: я хочу дать свободу вашему огню души.

Катрин не сводила с него глаз.

— Что бы это не значило, я на всё согласна. Мне больше нечего терять.

Он рассмеялся.

— Вы не представляете, как ошибаетесь.

***

Врачи уверяли, что Сесиль становилось лучше, директор Дюпонтель не искал для Катрин нового покровителя, а за последние две недели ей давали только главные роли, особенно потому, что Жаклин приболела и не выходила на сцену, но при этом посещала репетиции «Лебединого озера», чтобы не отставать. Катрин танцевала каждый раз, как последний, чуть ли не падая с ног к концу спектакля, пока кто-то в зале кричал её имя. После выступлений, когда балеринам давали время на общение с поклонниками, Катрин всегда исчезала и незаметно для других глаз встречалась с месье Гийомом, который посещал каждый её спектакль и оставался для остальных инкогнито.

Но всё закончилось в один вечер перед спектаклем, когда директор позвал её к себе.

— Ты почти на пике своей карьеры, девочка моя, тебе рукоплескает Париж, но пора подумать над своим будущим — ты не молодеешь.

— Не скажу, что я стара, — ответила Катрин. — И никуда уходить из Оперы я не планирую. Я хочу танцевать.

— Да-да. — Директор Дюпонтель помахал рукой. — Но ещё годик-два и ты начнёшь провисать в боках, перестанешь легко прыгать, у тебя появятся морщины или того хуже «профессиональная» болезнь. Кому ты будешь нужна?

Катрин вздохнула и спорить не стала. Если помолчит и покивает, то это быстрее кончится.

— Один состоятельный купец ищет себе жену. Я предложил ему выбрать кого-то из наших балерин. Выбор пал на тебя. В балете он ничего не понимает, да это и не главное. Ещё месяц-два, потанцуешь и хватит. Пора бы остепениться, стать хорошей женой и матерью. Если согласишься, то после свадьбы я жду от тебя две тысячи франков. Не каждой артистке выпадает шанс...

— Нет! — возмутилась Катрин. — Я хочу танцевать. И замуж я ни за кого не пойду.

Директор ударил кулаками по столу и наклонился к ней.

— Это был не вопрос. Думаешь, так легко с кем-то договориться? Твоя репутация чернее некуда. Тебя спасает только твоё милое и не обрюзгшее личико. Радуйся, что кто-то тебя вообще хочет, иначе закончишь так же, как твоя мать, а, я напоминаю: до старости она не дожила.

Катрин выбежала из кабинета в слезах. До спектакля оставался час, а выглядела она скверно: пудра не перекрывала красноту, глаза были мокрые, а помада на искусанных губах лежала пятнами.

— Чего ревёшь? — с издёвкой кинула Жаклин, войдя в общую гримёрную, чтобы забрать свою косметику для подготовки к спектаклю. — Любая бы на твоём месте уже прыгала от счастья и благодарила Бога за такой подарок судьбы. — Она громко и раздражённо хлопнула ящиком туалетного столика.

— Подарок? — Зарёванная Катрин обернулась, сжав угол стола. — Я устала! Я устала от того, что меня продают то одному, то другому! Я хочу сама распоряжаться своей жизнью!

Жаклин оставила на её лице пощёчину с такой силой, что Катрин чуть было не упала со стула.

— У тебя нет ничего своего. И выбора тоже ни у тебя, ни у меня нет. Есть только меньшее из зол. Вместо того, чтобы смириться, ты сидишь пускаешь сопли. Нищую артистку-сироту берёт в жёны Эрве Коше! Эрве Коше! — повторила она, вскинув руки. — Дура! Ты понятия не имеешь, сколько у него денег! Ты можешь хоть до конца жизни отдыхать! Благодари Господа за такую милость! — крикнула Жаклин и вышла, хлопнув дверью.

Катрин упала на сложенные на столе локти и зарыдала.

Сегодня в главной роли была Жаклин, которая впервые за долгое время появилась в Опере после болезни. Видимо, директор на радостях дал все главные партии своей любимице и приказал больше не нагружать Катрин, которой скоро предстояло покинуть сцену.

Она проплакала на руках месье Гийома весь вечер после спектакля не в силах успокоиться, пока наконец он не заговорил:

— Вы должны согласиться.

Катрин стёрла слёзы, подняв на него красное лицо с кусками дешёвой сошедшей пудры.

— Что?

— Вы должны принять предложение руки и сердца.

Катрин молчала, восстанавливая дыхание. Гийом улыбался. Она не понимала, что тут может быть смешного, когда её продают в рабство за две тысячи франков.

— Моё сердце уже занято, — дрожащим голосом ответила она. — Я не впущу туда другого мужчину.

— Пожалуйста, — попросил он и улыбнулся чуть шире. — Вы мне доверяете?

Катрин молчала, смотря в его чёрные, гипнотизирующие глаза. Сердце успокоилось, хотя лицо оставалось мокрым.

— Верю, — ответила она, ещё не зная, что её после этого ждёт.

***

Месье Коше оказался чудовищно нетерпелив и хотел сыграть свадьбу как можно скорее. Катрин видела его пару раз, и он выглядел именно так, как она себе представляла: крупный мужчина, почти два метра ростом, похож на медведя, с большими руками и вульгарными требованиями о том, какой должна быть его жена.

Он сказал Катрин сразу: никакого балета и карьеры артистки. Пока Катрин молода, она должна родить ему наследника. Мальчика. И желательно несколько. Ибо Эрве Коше нужно передать кому-то свои богатства. Сама Катрин после свадьбы не получит ничего, так как позже они составят брачный договор и все деньги перейдут их детям.

Катрин каждый день плакала, потому что жизни хуже представить было нельзя. С месье Гийомом они больше не виделись, и она решила, что он её бросил. В самом деле прав был директор Дюпонтель: кому она такая может быть нужна? Ей стоит радоваться, что она сможет выйти замуж за уважаемого в Париже человека и перестать показывать свой скверный характер.

За неделю до свадьбы, когда Катрин в слезах вернулась после примерки платья и портнихи приняли её рыдания за предсвадебные волнения, она решила прогуляться в саду. В тот день пошёл снег. Катрин подняла глаза, смотря на летящие с неба хлопья, которые рассыпались на меховом воротнике её пальто. Спрятав руки в муфту, она стояла и смотрела на небо, думая над тем, что ждёт её дальше, пока холодная кожа горела от горячих слёз.

— Не простыньте.

Катрин обернулась и увидела за решётчатым металлическим забором месье Гийома. Она бросилась к нему и сжала холодные прутья, отделявшие её от свободы.

— Где вы были? — спросила она.

— Сейчас не об этом. — Он подошёл чуть ближе, вплотную прижавшись к решётке. — Я придумал, как вас спасти. Вы навсегда станете свободной. Но мне нужно, чтобы вы мне доверились.

Катрин сжала прутья так сильно, что ей показалось, будто кожа прилипла к металлу.

— Я доверяю вам. Только, пожалуйста, скорее, я больше так не могу, — прошептала она.

— Помните, что я сказал? — Месье Гийом смотрел на неё исподлобья. — Вы должны выйти за месье Коше. Вам нужно стать его женой.

Катрин сжала губы. Гийом смотрел в её красные после слёз глаза.

— Хорошо, я сделаю как вы скажите.

***

Катрин в день свадьбы не спала с раннего утра. Волнение и страх разъедали её изнутри. Она думала, что ещё не поздно убежать, но тут же вспоминала об обещании, данном Гийому. Только это держало её в особняке.

Портнихи и служанки одели Катрин в пышное платье из лионского шёлка и сделали причёску, добавив накладные пряди. Платье было настолько пышным, что невеста оказалась неповоротлива, а выйти из комнаты, не открыв обе створки дверей, было невозможно.

Сначала брак следовало зарегистрировать в мэрии. Гостей оказалось так много, что Катрин стало душно и плохо. Она искала глазами Гийома, который обещал быть, но не находила. Тревога становилась выше с каждым новым часом. И вот сейчас, в три часа дня, когда Катрин юридически стала мадам Коше, она была близка к обмороку от неконтролируемых переживаний и смятения.

Хуже гражданского брака стало только венчание в католической церкви. Катрин не хотела связывать свою жизнь после смерти с этим человеком, но выбора у неё не было.

Стоя перед входом в церковь Святой Клотильды, она не могла отдышаться. От запаха ладана тошнило. Казалось, ещё немного и она в самом деле упадёт в обморок.

— Катрин, — позвал знакомый голос.

Катрин обернулась и увидела поодаль от себя, за арочным выступом, месье Гийома. Бросившись к нему, она прижала ладони к груди.

— Гийом, вы... — начала она, но тот приложил палец к губам.

— Снимите перчатку.

Катрин дёрнула с пальцев белую лайковую перчатку и дала ему свою ладонь. Гийом достал из пальто серебряное кольцо.

— Отныне вы будете моей.

Глаза Катрин округлились. Она поджала губы и закивала. Её левая рука дрожала, пока Гийом надевал на безымянный палец кольцо. Посмотрев в глаза, он сказал:

— Я не могу зайти в церковь. Но так, что бы не сказал священник, венчание не засчитается. Для него нужна добрая воля и свободное сердце, а вы уже заняты. Брак не заключат, пока не снято первое кольцо. Попросите месье Коше надеть его кольцо поверх перчатки. Не думаю, что он откажет в этом любимой невесте.

Катрин посмотрела на свою руку и надела перчатку. Она оставила на губах Гийома поцелуй и отстранилась.

— Идите, — попросил он, поправив её фату. — Я встречусь с вами позже, когда начнётся свадебный банкет.

Катрин сделала так, как он сказал: она попросила месье Коше надеть кольцо поверх перчатки, сославшись на то, что приболела и в церкви очень холодно, а ей не хотелось бы замёрзнуть. А при упоминании того, что она мать его будущих детей, разум Эрве Коше окончательно затуманился и он сделал всё, что она захотела.

Ближе к вечеру, сотни гостей были приглашены в особняк четы Коше. Роскошный бальный зал на втором этаже с высокими потолками был украшен лепниной и позолотой. Всюду горели газовые лампы, а в центре, прямо над молодожёнами висела гигантская люстра с хрустальными камнями.

Катрин помогла Гийому незаметно пройти среди трёх сотен гостей, родственников месье Коше, оперных артистов и слуг. Никто не интересовался, кто именно вошёл в дом — двери особняка месье и мадам Коше сегодня были открыты для всех.

— Ешь, — сказал Эрве и положил на пустую тарелку с косточками абрикоса жирный кусок мяса. — Тебе стоит набрать форму. Как иначе ты собираешься родить мне здоровых мальчишек?

Катрин с волнением улыбнулась и взяла нож с вилкой, чтобы разрезать мясо. Изредка смотря на часы, она думала над словами Гийома о том, что ей стоит дождаться ночи.

— Катрин, встань, — попросил месье Коше.

Катрин повиновалась. Эрве приподнял бокал и громко огласил:

— Многоуважаемые дамы и господа! Этот тост за мою жену! Статную красавицу, бывшую некогда украшением парижской Оперы. Я долго искал себе подходящую партию и, увидев мою дорогую Катрин, влюбился. Сразу. — Его гигантская ладонь легла на плечо и сжала его.

Катрин затряслась под тяжестью его руки, с трудом удержав фужер с шампанским.

— Знаете, как говорят: талантливый человек талантлив во всём. Думаю, как прекрасно Катрин кружилась на сцене, так же прекрасно будет кружиться по дому, укачивая нашего сына. Танцы танцами, но род Коше должен продолжаться. Надеюсь, через год мы будем поднимать бокалы с шампанским за нашего первенца. А сейчас выпьем за мою жену Катрин!

Зал эхом закричал: «За Катрин!». Эрве оставил поцелуй на её губах, отчего новоиспечённая мадам Коше улыбнулась, отшатнувшись назад и поджав их. Стукнувшись бокалами, Эрве не рассчитал силу, отчего бокал Катрин выпал из рук. Шампанское разлилось на платье, а фужер разбился.

— Ничего, на счастье! — объявил месье Коше, и гости рассмеялись.

Катрин, стоящая в растерянности, смотрела на мокрое платье со сладким шампанским. К ней тут же подлетели две служанки и, отведя в сторону, начали оттирать пятно.

Катрин стояла с холодными руками и чувствовала, как от животного страха внутри колотится сердце.

Над потолком послышался хлопок. Под лепниной что-то зашипело словно змея. Катрин подняла голову. Труба лопнула, и струя газа ударила в короб противовеса люстры, пока гости смеялись и пили. Кожух отлетел, чугунные диски полетели вниз и потянули за собой трос. Люстра сорвалась под звон сотни хрустальных подвесок и рухнула на месье Коше. В гостиной прогремел взрыв от утечки газа и столб пламени объял всё, что находилось рядом.

Катрин отбросило назад, от того, как люстра, весившая полтонны, рухнула на пол. В зале начался хаос и крики. Катрин, контуженная от упавшей люстры, плохо слышала. Две перепуганные служанки, подняли её. С платья посыпались осколки хрусталя, а сама Катрин не могла оторвать глаза от пламени. Она в ужасе смотрела на то, что осталось от месье Коше и как по кафелю растекалась кровь от останков её мужа.

***

Мужчины больше не желали иметь с ней никакого дела. Одно только её появление в обществе пугало аристократов, сановников и купцов. Если раньше в Опере шептались о том, что она заключила сделку с Дьяволом, то теперь и за его пределами говорили о паранормальной неудаче, которая настигала всякого, кто как-либо показывал, что связан с Катрин Коше.

На похоронах мужа она не плакала, благо траурная вуаль скрывала её лицо и можно было не выдавливать из себя рыдания и ограничиться лишь поникшим выражением лица. Она принимала сотни слов соболезнований, обнимала своих новых родственников и говорила о том, как несправедливо Бог забрал у неё мужа, как много у них было планов и совместных желаний...

Катрин Коше в одночасье стала самой обсуждаемой женщиной Парижа. Молодая вдова с несметными богатствами, которые по закону перешли ей (их брак зарегистрирован, а подписать брачный договор они с мужем не успели) мгновенно вскружила головы сотни французов, но страх за свои жизни умерял их пыл. Связываться с Чёрной вдовой, которая выкашивала мужчин рядом с собой, никто больше не хотел.

— Это ведь были вы? — спросила Катрин, вернувшись в особняк, как только проводила гостей после похорон.

Гийом не ответил, с улыбкой стоя у окна и оперевшись на трость.

— Как?

Она стояла у противоположного конца комнаты. Гийом, хромая, пошёл к Катрин. Тишину нарушал лишь стук трости о паркет.

— Подпилил надфилем медную трубу, ослабил крепление противовеса и увеличил подачу газа.

Катрин задержала дыхание, когда он подошёл ближе.

— Когда ваш бокал с шампанским упал, как я и попросил, я приоткрыл вентиль на газгольдере.

— Вы монстр, — шепнула она, не сводя с него глаз.

Гийом потянул ленту на её траурном чепце, Катрин сняла его вместе с вуалью.

— Зато это всё теперь ваше, — напомнил он, откинув чепец на комод. — И вы самая независимая женщина Парижа.

Катрин улыбнулась. Гийом стянул перчатку с её левой руки, смотря на кольцо.

— Я могу взять вашу фамилию, — шепнула она.

— Не надо. Вам следует носить строгий траур. Останетесь пока мадам Коше.

— Как долго? Я не хочу, чтобы меня что-то связывало с этим человеком.

Гийом поднял глаза и погладил её щёку. Его пальцы были прохладными и особенно сильно отзывались на коже.

— Пока вы живёте тут, в его доме, вы мадам Коше. Позже, если уедем, то можно будет сменить фамилию.

Он оставил поцелуй на её щеке и посмотрел в глаза, когда их разделяло лишь несколько сантиметров. Катрин потянулась к нему и прижалась к губам, положив свою ладонь поверх его, лежащей на трости.

— Сегодня в Опере премьера одного русского балета, — шепнул месье Гийом, погладив её щёку. — Слышал вам дали главную партию. Станцуйте для меня Одиллию. Я обещаю, Париж никогда не забудет вас после этой роли.

***

— Тут две тысячи франков. — Катрин кидает на директорский стол конверт. — И сегодня я танцую Одиллию, как мы и договорились с месье Васильевым.

— Д-да, как скажете, мадам Коше. — Директор Дюпонтель поднял руки, смотря на неё снизу вверх. — Я передам ваши пожелания балетмейстеру.

Катрин молча вышла из кабинета директора, цокая каблуками. Войдя в общую гримёрную, она под взглядами остальных артисток начала собирать вещи. Теперь, когда она стала примой Гранд-Оперы, ей не нужно делить с кем-то туалетный столик, самой себе зашивать пуанты или ждать очередь, чтобы костюмер завязал шнуровку корсажа.

В тот вечер в Опере был аншлаг. Директор Дюпонтель похлопотал над тем, чтобы продать билеты втридорога. Самые богатые и состоятельные люди Парижа пришли сегодня на спектакль, чтобы посмотреть на премьеру «Лебединого озера».

Катрин играла холодную и обольстительную Одиллию — чёрного лебедя. Выходила она на сцену лишь в третьем акте. Никто ранее, в том числе и другие балерины, не видели костюм Одиллии. Опера ахнула, когда на сцену вышла прима в чёрной пачке и с чёрным гримом. По реакции зала было понятно, что не все узнали в ней Чёрную вдову, Катрин Коше, роковую женщину для тех, кто выдвигал свои права на обладание ей.

Она кружилась на сцене, как демонический волчок, в её взгляде не было ничего человеческого. Жаклин, игравшая Одетту, смотрела на неё с ужасом. Особенно потому, что знала: в пуантах измельчённое стекло. Но можно ли с ним сделать тридцать два фуэте и не упасть от боли? Что это если не одержимость демоном? Кому эта женщина продала душу, чтобы выдержать подобное?

Жаклин смотрела в глаза Катрин, подведённые чёрным. С них текли чёрные слёзы от смазавшегося грима. Одиллия кружила над ней как коршун. Музыка напоминала высокие заупокойные крики. Перед глазами всё плыло. Одетта падает. Ноги сами собой подкашиваются, потому что от волнения и страха она больше не может стоять. Одиллия отступает и оставляет истерзанную Жаклин другим птичкам в белых пачках.

Опера аплодировала им стоя. Катрин, вышедшая на прощание, видела, как Париж смотрел на неё и с каким восхищением месье Васильев хлопал её Одиллии. Катрин зажмурилась, пока слёзы текли по щекам от того, что стекло впилось в пальцы. Она сквозь одышку закричала и вскинула руки, сжав мокрые пальцы в кулаки. Зал взорвался громкими воплями и хлопками.

Катрин плакала, смотря как аристократки, на которых её партия произвела наибольшее впечатление, аплодировали рождению новой примы, чей путь к вершине был полон слёз, унижений и жестоких убийств. Теперь она никому не позволит себя обижать.

В гримёрную, где Катрин могла остаться одна, постучали. На пороге была Жаклин. Уставшая, бледная, тощая. Захлопнув дверь, она прижалась к ней спиной и съехала вниз.

Катрин сняла пуанты и посмотрела на окровавленные ноги.

— Твоих рук дело?

Жаклин усмехнулась.

— Моих. Можешь пойти пожаловаться директору. Все же тебя теперь боятся, кроме меня. — Она тяжело продышалась, прикрыв глаза. — Как тебе это удалось? Как ты, такая правильная, слабая, ничтожная, стала такой?

Катрин отдышалась, смотря на неё.

— Мой талант освобождает меня от человеческих условностей. В том числе и от морали.

Жаклин усмехнулась.

— Говоришь так, словно ты перестала быть человеком.

— Возможно, в этом и состояла моя слабость. Ну и зверская школа месье Васильева из Российской империи дала свои плоды. — Катрин посмотрела на её руки, покрытые язвами. — Что это?

Жаклин усмехнулась, смотря в одну точку.

— Мужчины. Наглые и бессовестные мужчины, которые погубили меня. — Она убрала волосы с лица и задрала голову к потолку. — И всё для чего? Для неблагодарной семьи, которая выкинула меня, потому что я опорочила свою честь. — По щекам Жаклин потекли слёзы. — Я хотела дать младшим братьям и сестре образование, хотела вытащить мать из долговой ямы. Они пользовались мной, пока было удобно, они брали мои грязные деньги, но презирали меня. И вот сейчас я осталась совершенно одна, больная и никому не нужная. — Жаклин проморгалась и встала, оперевшись о ручку двери. — Мне осталось недолго. Радуйся. Я почти стала инвалидом.

— Я не радуюсь.

Жаклин обернулась. Её глаза были всё так же полны слёз, но в них больше не было презрения.

— Зря. У тебя в отличие от меня всё получилось. Ну хоть одна из Оперы смогла.

Она вышла. Катрин пролежала в полной тишине несколько минут, пока в дверь не постучали. На пороге стоял Гийом с букетом цветов. Катрин, лёжа на диванчике, улыбнулась ему. Он проковылял к ней и положил на грудь букет.

— Ваша Одиллия вне всяких похвал. Не знаю, что бы вы играли лучше. — Он посмотрел на её окровавленные ступни. — Что это?

— Зависть.

Гийом усмехнулся.

— А я-то думал, что вы плакали.

Катрин перевела взгляд на зеркало. Её губы приоткрылись. Гийом повернулся к ней. Она была почти белая в точности как театральный грим, которым она щедро пудрилась. Глаза Катрин стали настолько круглыми, что белая склера полностью окружала радужку.

— У меня галлюцинации, — прошептала она.

— Нет, вы всё правильно увидели. — Он смотрел ей в глаза. — Я не отражаюсь в зеркале.

Катрин не моргала, не сводя с него испуганный взгляд. Гийом сел на край дивана и улыбнулся.

— Кто вы?

— Воскресший мертвец. — Он приподнял пальцем уголок губ и показал ей острые клыки.

Катрин дрожала, смотря ему в глаза не в силах пошевелиться. Гийом погладил её руку.

— Напрасно дрожите, — негромко сказал он, поглаживая ладонь с обручальным кольцом. — Я вас не трону. Я же сказал, я хотел увидеть огонь вашей души. Знаете, с вами было особенно интересно за все те триста лет, что я прожил.

Он перевёл взгляд на стол, заметив там что-то странное.

— Вам пришло письмо. Должно быть от какого-то поклонника.

— Передайте его.

Гийом, приподнявшись, проковылял к туалетному столику и взял с него конверт. Катрин достала письмо. Пробежавшись по написанному, она выронила письмо и, хромая, поднялась с дивана.

— Развяжите мой корсаж.

— К чему такая срочность? — поинтересовался Гийом, распустив шнуровку её костюма.

Катрин скрылась за ширмой, скинув с себя пачку, корсаж и трико. Гийом смотрел на очертания её тела за тканевыми створками и то, как спешно она одевается сквозь боль от окровавленных стоп, на которых невозможно было стоять.

— Моей сестре стало хуже. Я срочно должна ехать в госпиталь.

Сесиль увядала. Даже, когда у Катрин появилось больше денег, оказалось, что помочь сестре уже практически нельзя. Время было против них: чахотка почти полностью отравила её организм. Теперь Катрин оставалось только забрать Сесиль в свой новый дом и ждать, когда сестра умрёт у неё на руках.

— Тут теплее, чем в нашем старом доме, — сквозь кашель сказала она. — И даже душ можно принять?

Катрин вытерла слёзы, сидя рядом с её постелью.

— Можно, — прошептала она, поглаживая её по лбу и сглатывая сопли.

— Это ты сама заработала? — спросила Сесиль, вяло моргая.

Катрин закивала.

— Мама бы тобой гордилась.

Катрин не выдержала и, прикрыв губы тыльной стороной ладони, вышла. Закрыв двери в комнату, она прижалась к ним и начала вытирать слёзы.

Месье Гийом стоял в коридоре. Катрин продышалась, пытаясь успокоиться.

— Я не знаю, что мне делать, — шепнула она надломанным голосом. — Я обещала, что смогу помочь, а теперь... — Катрин закрыла лицо руками и покачала головой. — Я не перенесу её смерть.

Совладав с собой, она пригладила волосы и посмотрела на Гийома.

— Вы сказали, что жили при Генрихе III, с тех пор столько изменилось, столько людей умерло, ваши родные, близкие, возможно, жена... — Катрин вытерла слёзы платком. — Как вы справились с этим?

Гийом посмотрел на её красные глаза и ответил:

— Никак. — Он пожал плечами. — Люди постоянно умирают. Они очень хрупкие существа.

Катрин закивала, сжимая в руках платок.

— А вы когда-то были человеком?

— Возможно. Я уже это не помню. Память непостоянна.

Катрин задумалась, смотря в сторону.

— А если бы я попросила вас сделать бессмертной мою сестру, вы бы смогли? — спросила она, потирая серебряное обручальное кольцо на пальце. — Пускай она забудет через триста лет меня, но вы ведь сможете о ней позаботиться? Я не хочу, чтобы она умерла раньше меня.

Глаза Гийома расширились от удивления.

— А если она будет хотеть умереть после вашей смерти? Чтобы преодолеть вечность, надо быть достаточно сильным.

— Пускай умирает, но только тогда, когда меня уже не будет. — Катрин вздохнула. — Младшие не должны уходить раньше старших.

Гийом, недолго думая, согласился на предложение Катрин. Когда они вернулись в спальню, Сесиль спала. Стук трости вывел её из сна, и она открыла глаза.

— Извини, что разбудил тебя. — Гийом улыбнулся и сел рядом, держа трость в руках.

— Всё в порядке. — Сесиль закашляла. — Спасибо за цветы. Катрин, наверное, передала вам, что я их хотела.

Гийом улыбнулся и невесомо похлопал её по слабой и бледной руке. Взглянув на Катрин, он заметил, как она не находила себе места, теребя в руках платок и смотря на то, что он делает.

— Ты веришь в то, что мертвецы оживают? — спросил Гийом, смотря в детские, блестящие глаза.

— Как вампиры или вурдалаки?

Он засмеялся. Катрин впервые услышала такой громкий и душевный смех от него. Сесиль ужаснулась и указала на Гийома пальцем.

— У вас есть клыки! Я видела!

Гийом ничего на это не ответил, сидя напротив удивлённого ребёнка с ухмылкой.

— Твоя сестра попросила меня вылечить тебя.

— Вы меня укусите? — удивилась Сесиль, смотря на него с приоткрытыми губами.

— Если разрешишь. — Он прищурился. — Обещаю, кровь не выпью. Просто избавлю тебя от боли и слишком ранней смерти.

Сесиль закрыла губы руками.

— А Катрин? Её тоже укусите? — Она прижала ладони к больной груди и закашляла. — Я без неё не смогу.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась стоящая рядом Катрин. Она подошла ближе и махнула платком. — Если не согласишься, то ты... — Она осеклась и замолчала.

Сесиль заморгала, смотря на сестру, а потом на месье Гийома.

— Катрин же можно с нами? Пожалуйста.

Гийом обернулся и посмотрел на неё из-за плеча. Катрин прижала платок к груди.

— Вы вообще-то моя жена, — напомнил он и улыбнулся.

Сесиль завопила так, что, казалось, чахотка отступила.

— Катрин, почему ты не рассказала мне, что вы с месье Гийомом обручены?

— Помолчи, — приказала ей сестра, пригрозив пальцем. — Не до того было.

Сесиль отвернулась. Катрин подошла ближе и опустилась на пол перед Гийомом, сложив ладони друг на друга у него на колене.

— Я помню, что мы обручены. И я сказала вам вчера, когда не знала, кто вы, что готова взять вашу фамилию, — прошептала она. — Но, допустим, я соглашусь, что будет потом? Что мне делать?

Гийом погладил её шею, убрав несколько прядей назад.

— У вас будет вечность, чтобы танцевать. Можем уехать из Парижа, где вас не знают, и вы вернётесь к балету, может быть, вы откроете балетную школу для сирот, как пожелаете. Я поддержу любое ваше решение.

Катрин неотрывно смотрела ему в глаза.

— И вы будете со мной? Вы больше не оставите меня?

Гийом покачал головой.

— Больше никогда.

Она опустила глаза и, немного подумав, закивала. Гийом погладил её ладонь и посмотрел на Сесиль.

— Твоя сестра согласна.

Она обернулась.

— Ура!

Катрин не могла ответить что-то от волнения. Гийом помог ей подняться и сесть на постель. Катрин, сжимая в руках платок, смотрела на то, как он наклонился к Сесиль и впился зубами в её шею. Сестра пискнула, а потом потеряла сознание, упав на подушку, по которой растеклась тёмно-красная кровь. Гийом протянул руку. Катрин вложила в неё платок. Он приложил кусок ткани к шее Сесиль и стёр лишнюю кровь.

Катрин потянулась к сестре и приложила руку к её лбу. Сесиль стала прохладной, дыхание замедлилось, а вдохи больше не были такими тяжёлыми.

— Завтра проснётся. Телу нужно время, чтобы измениться.

Катрин закивала и подсела ближе. Убрав свои волосы назад, она опустила глаза. Гийом посмотрел на неё и спросил:

— Вы хорошо подумали?

— Да. Я больше не хочу, чтобы меня обижали. Возможно, моя слабость всё это время состояла в том, что я человек: смертный, слабый, конечный. И так странно, что человечнее всего ко мне отнёсся тот, кто им не является.

Гийом расстегнул воротник её чёрного крепового платья и приспустил на одно плечо, чтобы кровь не испачкала платье. Катрин посмотрела на то, как он взял её руку с кольцом и поцеловал.

— Я покину вас в последний раз сегодня. Соберите вещи и мы уедем из Парижа. Куда захотите.

Катрин прикрыла глаза и закивала. Она почувствовала, как дыхание смерти коснулось её шеи, а затем чьи-то острые зубы вцепились в кожу и прокусили. Катрин упала ему на руки от боли, охватившей тело. Глаза начали закрываться, и она почувствовала холодную предсмертную агонию. Гийом уложил Катрин на постель и погладил по волосам.

— Я скажу слугам, чтобы они не тревожили вас до утра.

Катрин закивала, чувствуя, как разум потянуло в сон. В последний человеческий сон в её жизни.