Страус нанду

Посылка пришла к Асмаловским на имя жены Маши. Асмаловский, как всегда, сначала подумал на семена или удобрения — жена часто заказывала что-то для огорода. Но посылка была слишком лёгкой, да и курьер вручил её с каким-то странным выражением лица, на ней было приклеено: «Осторожно, хрупкое».

— Что там? — спросил егерь, разворачивая скотч.

— Сейчас увидишь, — загадочно ответила Маша, но сама уже сияла от нетерпения.

Внутри, в толстом слое ваты и стружки, лежало яйцо. Большое, белое, размером с добрую дыню. Асмаловский замер, прикидывая, кто из знакомых мог прислать им страусиное яйцо на Пасху. Но Маша, уже доставшая из шкафа инкубатор, развеяла его сомнения:

— Это страус нанду. Южноамериканский. Пустышкин достал. Говорит, выводить надо, а у него инкубатор маленький, не помещается.

— Так мы что, страусов теперь разводить будем? — не понял Николай Иваныч.

— Не страусов, а страуса. Одного. — Маша уже выставляла температуру. — Я давно хотела. Они спокойные, умные, и яйца вкусные.

Асмаловский открыл было рот возразить, но жена смотрела на него такими глазами, что все возражения застряли в горле. Старый егерь вздохнул и пошёл колоть дрова. Пустышкин, значит, достал. Ну, Пустышкин у них всегда что-то достаёт.

Дальше началось самое интересное. Инкубатор гудел, яйцо лежало под лампой, и Маша переворачивала его три раза в день с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба мирового птицеводства. Асмаловский сначала посмеивался, но потом и сам втянулся. Старый егерь подходил к инкубатору, прикладывал ухо, слушал, нет ли там писка. Даже график переворотов себе в блокнот записал, чтобы жену подменять.

На двадцать пятый день из яйца донёсся тоненький писк. Маша чуть не заплакала от счастья. Ещё через сутки скорлупа треснула, и на свет появился птенец. Он был… крупным!

Размером с хорошую курицу-несушку, покрытый серовато-бурым пухом, с длинными ногами и огромными глазами. Выбравшись из скорлупы, он сразу встал, огляделся и посмотрел на Машу с таким выражением, будто спрашивал: «Ну, где тут кормят?»

— Как назовём? — спросила Маша, вытирая слёзы.

— Нанду, — не думая, ответил Асмаловский. — Он же нанду. Так и будет Нанду. Чего думать.

Нанду быстро освоился. Первые недели он жил в доме, в большом аквариуме под лампой, потом переехал в сени, а когда окончательно окреп — вышел во двор. Размеры его росли с пугающей скоростью. Через месяц он уже был с крупного гуся, через два — с индюка. Ноги стали длинными и мощными, шея вытянулась, пух сменился взрослым оперением — серебристо-серым, с белым брюшком и тёмной головой. Боевая внешность имелась — черная кожа, умные глаза, клюв-нож.

Но главное — характер. Нанду оказался удивительно спокойным и общительным. Птенец не боялся людей, не шипел, не бил лапами (хотя мог бы — такие ноги, да с когтями, могли бы и травму нанести). А Нанду ходил за Машей по двору, как собака, заглядывал в окна, пытался залезть в дом и вообще вёл себя так, будто жил тут всегда.

— Страус, а ведёт себя как индюк, — удивлялся Асмаловский.

— Это не совсем страус, — терпеливо объясняла Маша. — Нанду — это нанду. Они меньше африканских страусов, и характер у них другой. Более домашний. В Южной Америке их даже как сторожей держат.

— Сторожей? — не поверил егерь.

— Ага. Они овец пасут. Говорят, с ними никакие хищники не страшны.

Асмаловский посмотрел на Нанду, который в этот момент клевал рассыпанное зерно, довольно похлопывая крыльями. Сторож? Ну, может быть.

Вскоре Нанду познакомился со всеми обитателями егерского двора. Гуси, привыкшие быть главными, попытались было установить свои порядки, но Нанду посмотрел на них сверху вниз (а он уже был выше всех) и так спокойно, с достоинством, сделал шаг вперёд, что гуси сами убрались восвояси. Несушки его игнорировали, индюки косились, но не лезли. А вот кошка, молодая Муська, быстро нашла с ним общий язык — она грелась на солнце рядом с его гнездом (или тем местом где он спал), а он, наклоняя голову, разглядывал её с неподдельным интересом. Сиамская красавица млела.

Пустышкин, приехавший посмотреть на Нанду, долго ходил вокруг птиенца, качал головой и приговаривал:

— А я-то думал, ты у нас один экзотом будешь, Николай Иваныч. Ан нет, теперь у тебя свой австралиец.

— Твоими силами. И южноамериканец, — поправил Асмаловский.

— А какая разница? Главное — птица. И, говорят, яйца у них вкусные. Когда ждать?

— Не дождёмсся, — отрезала Маша. — Он мужского пола, яйца не несёт.

Пустышкин расстроился, но ненадолго. Он быстро нашёл применение Нанду в своих художественных изысканиях: уговорил Асмаловского позировать с птицей для картины. Получилось внушительно — суровый егерь в телогрейке и рядом с ним почти его роста странная птица с внимательным, умным взглядом.

— Что за портрет? — спросил Егор, увидев картину у Пустышкина в мастерской.

— «Егерь и его нанду», — с гордостью объявил художник. — Ты не поверишь, Нанду позировал полчаса. Стоял как вкопанный, только головой поворачивал. Понимал, что рисуют.

Асмаловский, которому картина была подарена, повесил её в гостиной. Сам тоже пытался, но был больше пейзажистом и страус у него походил на ветку. Теперь каждый входящий сначала смотрел на картину, потом в окно, где Нанду важно вышагивал по двору, и спрашивал одно и то же:

— А это правда страус?

— Не совсем страус, это Нанду, — терпеливо объяснял егерь. — Южноамериканский. Спокойный, умный. В хозяйстве пригодится.

В хозяйстве Нанду действительно пригодился. Он оказался отличным сторожем. Чужих на двор не пускал — шипел, раздувал шею, топал ногами. Бродячие собаки, быстро усвоили: на эту ферму лучше не соваться. Нанду пас кур, не давая им разбредаться по огороду, и даже приглядывал за гусятами, которые по глупости норовили уйти к лесу.

— А я говорила, — довольно кивала Маша. — Пастух. Настоящий пастух.

Однажды Нанду пропал. Асмаловский обыскал всю ферму, обошел ближайшие поля, но птицы нигде не было. Маша уже начала плакать, когда из-за поворота, ведущего к лесу, показалась знакомая фигура. Нанду шёл медленно, важно, а за ним, словно гусиный выводок, топали… два испуганных лосёнка. Видимо, они забрели на ферму, потеряв мать, а страус решил их не бросать.

— Ну, — сказал Асмаловский, глядя на эту процессию, — теперь ты у нас не просто пастух, а ещё и нянька.

Лосята, правда, к вечеру ушли в лес, но Нанду долго смотрел им вслед, а потом вернулся к своим обязанностям. К тому же к нему привыкли, полюбили и уже не представляли своего двора без этой странной, длинноногой птицы, которая важно вышагивала среди кур и гусей, поглядывала на небо и, казалось, улыбалась своей птичьей улыбкой.

А по округе уже ходили слухи, что у Асмаловского завёлся ручной страус, который пасёт кур и отгоняет волков. Приезжали посмотреть, удивлялись, фотографировались. Нанду относился к этому философски — позволял себя гладить, брал из рук хлеб и только иногда, если кто-то слишком настойчиво лез, предупреждающе щипался.

— Умная птица, — говорил Пустышкин. — Понимает, кто свой, кто чужой.

— Не птица, а человек в перьях, — вторил Егор.

Асмаловский молчал, но в душе был согласен. Нанду стал частью их семьи. И когда кто-то спрашивал, зачем ему, егерю, южноамериканский страус, он отвечал одно:

— А почему бы и нет? Лес у нас свой, хозяйство своё, место есть. А Нанду — он тихий, спокойный. И никого не обижает. Только смотрит. И знаешь, когда он смотрит, как-то спокойнее становится. Будто говорит: всё будет хорошо. Не переживай.

И в этом, наверное, была главная правда. Не в пользе, не в яйцах, не в охране. А в том, что этот удивительный, нездешний индивид стал жить в их хозяйстве и принёс с собой что-то очень важное — чувство, что даже в самом обычном хозяйстве есть место чуду. И чуду этому имя — Нанду. Хоть и не совсем страус.