Стрекоза Алёна и хрустальный гроб

На берегу большого прекрасного пруда, где вода была прозрачной, как слеза, а кувшинки раскрывались навстречу солнцу, жила стрекоза по имени Алёна.

Алёна была необыкновенно красива. Её крылья переливались всеми цветами радуги: синим, зелёным, золотым и даже чуть-чуть фиолетовым по краям. Когда она пролетала над водой, все замирали и смотрели на неё. Солнечные зайчики скакали по её спинке, ветерок играл с её усиками, а камыши почтительно кланялись.

И Алёна это знала.

— Смотрите, смотрите, кто летит! — шептались водомерки, разбегаясь в стороны, чтобы не загородить ей путь.

— Какая невероятная! — вздыхали кузнечики, выглядывая из травы.

— Ах, если бы она обратила на меня внимание... — мечтал молодой мотылёк, но даже близко подлететь боялся — Алёна могла огреть его презрительным взглядом, и это было больнее любой пощёчины.

Алёна действительно никого не замечала. Она сидела на самом большом и красивом листе кувшинки, закинув ногу на ногу (те тонкие длинные стрекозьи ноги), и смотрела на мир свысока.

— Алёна, с добрым утром! — проквакал старый лягушонок, который жил под этим листом уже три года и каждое утро здоровался с ней.

— Отвали, — ответила Алёна, даже не повернув головы. — Твоя кваканье портит мой слух.

Лягушонок обиженно замолчал и ушёл жить на другой берег.

— Алёна, не хочешь попробовать свежую пыльцу? Я сегодня собрал самую сладкую, — предложил трудолюбивый шмель, пролетая мимо с полными корзинками.

— Я питаюсь только росой с самых высоких травинок, — фыркнула Алёна. — А твоя пыльца — для всяких плебеев.

Шмель покачал головой и полетел по своим делам. Ему было жаль стрекозу, но он знал: насильно мил не будешь.

— Алёна, смотри, какой красивый закат сегодня! Давай полетаем вместе! — крикнул ей кузнечик-подросток, который ещё не знал, с кем имеет дело.

— Я летаю только одна, — отрезала Алёна, даже не взглянув в его сторону. — И закаты я люблю смотреть в одиночестве. Мне не нужны спутники.

Кузнечик покраснел (насколько кузнечик может покраснеть) и зарылся в траву.

Алёна жила так всегда. Она была центром своей собственной вселенной, и ей казалось, что так будет вечно. Что пруд всегда будет её прудом, кувшинки — её троном, а восходы и закаты — её личной собственностью.

Но однажды случилось то, что случается в мире, где есть сильные и слабые.

Солнце только поднялось над прудом, когда Алёна, как обычно, взлетела повыше, чтобы все видели её великолепие. Она делала круги над водой, кувыркалась в воздухе, сверкала крыльями. Внизу замерли все: жуки, бабочки, стрекозы помельче. Алёна купалась в их восхищённых взглядах, как в тёплой воде.

Она не заметила тени.

Тень была быстрой, бесшумной и смертоносной. Птица — серая, неприметная, с острым клювом и холодными глазами — упала с неба камнем.

Алёна почувствовала опасность в последнюю секунду. Она рванула в сторону, уходя от удара, но птица была быстрее. Клюв щёлкнул — и Алёна услышала страшный хруст. Собственных крыльев.

Она кубарем покатилась вниз, ударяясь о листья, о стебли, о воду. Птица попыталась поймать её на лету, но промахнулась — Алёна упала в гущу прибрежной осоки и замерла, притворившись мёртвой.

Птица покружила, покружила, потеряла добычу из виду и улетела.

Алёна лежала под широким листом осоки и не могла пошевелиться. Крылья... Её прекрасные радужные крылья... Они были сломаны. Беспомощно повисли, как тряпки, и на каждом изгибе была видна уродливая трещина.

Боль пронзила всё тело. Острая, невыносимая, пульсирующая. Алёна попыталась взлететь — и только жалко забилась на земле, обдирая бока о песок.

Она была прикована к этому месту. Навсегда.

Солнце поднялось высоко, потом начало клониться к закату. Алёна лежала под листом и смотрела на пруд. Туда, где кувшинки качались на воде, где стрекозы (какие-то другие, никчёмные, обычные) порхали в воздухе, где жизнь продолжалась без неё.

— Помогите... — прошептала Алёна в первый раз в жизни.

Но шёпот был такой тихий, что его никто не услышал. Да и как услышать, если ты всегда заставляла всех замолкать?

Мимо проползала гусеница. Старая, мудрая, медленная.

— Ой, кто это тут у нас? — спросила гусеница, заметив блеск стрекозиных крыльев.

— Это я, Алёна, — еле слышно ответила стрекоза.

— Алёна? Та самая красавица? — удивилась гусеница. — Что с тобой случилось?

— Крылья... птица сломала... — прошептала Алёна. — Я умираю.

Гусеница подползла ближе, посмотрела на сломанные крылья, на бледное тельце.

— Бедняжка, — вздохнула она. — Сейчас я позову кого-нибудь. Тут неподалёку жуки живут, они сильные, могут перетащить тебя в тёплое место. И шмель есть, у него мёд целебный...

— Жуки? — Алёна скривилась, несмотря на боль. — Эти вонючие копошильщики? И шмель? Этот толстый зануда, который мне пыльцу свою предлагал? Нет. Не надо.

— Но как же? Тебе же помощь нужна, — не поняла гусеница.

— Я не буду унижаться перед ними, — отрезала Алёна. — Я — Алёна. Я никогда ни у кого ничего не просила. И не буду.

Гусеница покачала головой, но спорить не стала. Она поползла дальше по своим делам. Не её это дело — спасать тех, кто сам не хочет спасаться.

Наступила ночь. Холодная, сырая, полная страхов. Алёна лежала под листом и дрожала. Боль не утихала, а становилась всё сильнее. Голод скручивал живот. Она никогда в жизни не добывала еду сама — всегда была роса и пыльца, которые сами находили её. А теперь рядом была только жесткая трава и холодная земля.

Мимо пробегала водомерка.

— Эй, водомерка, — позвала Алёна. Голос её был слабым, но в нём всё ещё звенела привычная требовательность. — Сгоняй на тот берег, принеси мне каплю росы с самой высокой травинки. И скажи там всяким, чтобы не шумели — у меня голова болит.

Водомерка остановилась, уставилась на Алёну.

— Ты что, с ума сошла? — удивилась водомерка. — Кто ты такая, чтобы я на тебя бегала?

— Я — Алёна, — гордо подняла голову стрекоза, хотя ей это стоило невероятных усилий.

— А, Алёна, — усмехнулась водомерка. — Та самая, которая мне вчера сказала, что я порчу воду своим присутствием? Которая всем нос задирала и никого за людей не считала? Извини, мне некогда.

И водомерка убежала по воде, даже не оглянувшись.

Алёна осталась одна.

Мысли ворочались в голове тяжёлые, злые, несправедливые.

— Почему я? — шептала она в темноту. — Почему это случилось со мной? Я же самая красивая, самая лучшая. Я должна была жить вечно. А эти... эти козявки... они живут себе и живут, ничего с ними не случается. Это несправедливо. Жизнь жестока. Как она могла так со мной поступить?

Она не вспомнила, как обижала лягушонка. Как презирала шмеля. Как смеялась над кузнечиком. Как выгоняла водомерку. Это всё были мелочи. Это они были виноваты, что не помогали ей сейчас. Это они были мелкими и никчёмными.

К утру боль стала тупой и почти не чувствовалась. Это было хуже — значит, тело сдавалось. Голод прошёл, осталась только слабость. Алёна уже не могла поднять голову. Она лежала на холодной земле, и крылья её, те самые прекрасные радужные крылья, валялись рядом мокрыми тряпочками.

Солнце взошло. Осветило пруд, кувшинки, камыши. На листьях засверкала роса. Выползли жуки, зажужжали шмели, запрыгали кузнечики. Жизнь продолжалась.

Мимо Алёны проползал тот самый шмель, с полными корзинками пыльцы. Он остановился, посмотрел на умирающую стрекозу.

— Алёна? — тихо спросил он. — Ты как?

Она открыла глаза. Хотела ответить: «Принеси мне мёду, и поживее, ничтожество». Но язык не слушался. Из горла вырвался только слабый хрип.

Шмель постоял, помялся. Ему было искренне жаль эту гордую красавицу. Он уже хотел сбросить свою ношу и сбегать за каплей мёда. Но вспомнил, как она фыркала на его пыльцу, как называла его плебеем, как смеялась над его трудолюбием.

— Прости, Алёна, — вздохнул шмель. — Я бы помог. Правда. Если бы ты попросила. По-настоящему. Если бы ты хоть раз в жизни сказала кому-то «пожалуйста».

Но Алёна молчала. Она смотрела на него и... не могла. Не могла произнести это слово. Оно застревало в горле, колючее, чужое, невозможное.

Шмель покачал головой и полетел дальше. Ему нужно было кормить свою семью.

Алёна осталась одна.

Она лежала и смотрела, как над прудом летают другие стрекозы. Обычные, некрасивые, с простыми прозрачными крыльями. Они кружились в хороводе, садились на кувшинки, о чём-то переговаривались. Они были вместе. У них были друзья.

У неё не было никого.

— Я могла бы... — прошептала Алёна в последний раз. — Я могла бы просто сказать «здравствуйте» тому лягушонку. Могла бы попробовать ту пыльцу. Могла бы полетать с кузнечиком. Могла бы...

Она не договорила.

Солнце поднялось выше. Его лучи пробились сквозь лист осоки и осветили мёртвую стрекозу. Крылья её, даже сломанные, переливались на солнце синим, зелёным, золотым и чуть-чуть фиолетовым по краям. Она была красивой. Самой красивой на всём пруду.

Только никому эта красота больше не нужна была.

К вечеру муравьи нашли её тельце и утащили в свои владения. Им было всё равно, кто она была при жизни. Им нужна была пища.

А на берегу пруда остался лежать только один сломанный кусочек крыла. Он поблёскивал на песке, и ветер шевелил его, словно пытался поднять в небо. Но не мог.

Водомерки больше никогда не вспоминали о ней. Кузнечики пели свои песни. Шмели носили пыльцу. Лягушонок на другом берегу нашёл себе подругу и больше не грустил.

Только старый камыш, который рос рядом с тем местом, где умерла Алёна, иногда покачивался и шептал:

— Гордость... Она хуже любой птицы. Птица убивает тело, а гордость убивает душу. И некому попросить помощи, когда внутри только пустота и обида на весь мир.

Но камыш шептал так тихо, что никто его не слышал.

Или не хотел слышать.