Стройка. Лето, которого не было

Часть 1. Жизнь кончилась

Первого июня я поняла, что моя жизнь кончилась. Мне было двадцать два.

Где-то там наверху шел дождь. А здесь в подвале несданного дома мутно светили две лампочки. На мне была потерявшая даже свой изначальный серый цвет роба, заляпанная на десять слоев известкой и краской. На ногах – дырявые, также густо покрашенные, кроссовки. На голове –пытающаяся сохранить остатки приличия косынка. На носу очки. В глазах беда. В руке кисточка.

В напарницах – Ленка, каменщица второго разряда. Мы красим скамейки. Много скамеек. Надо срочно. Потому что скоро сдавать дом, нужно благоустройство. А на улице неделю идет дождь.

У Ленки во рту нет половины зубов, а в голове и наполовину нет разума. Свободное пространство она заполняет книжками, от энциклопедий до сектантских буклетов, что кто-то занес на стройку. Книги валятся куда-то вглубь ее черепной коробки. Отрываются и перепутываются страницы, врезаются одна в другую строчки и сыплются буквы. Отсутствие зубов не позволяет крепко запереть образовавшийся хаос внутри, и Ленка говорит. Говорит и говорит. Смешивая дикарскую полупереваренную жвачку и пытаясь принудительно кормить ею окружающих.

И нет в этом мире еще телефонов и наушников, чтоб отгородиться от потока бессмыслицы.

Сначала я пыталась с ней спорить, но мои неумелые баррикады смело напором бреда. Я захлёбывалась в путанице смутно знакомых, обрушенных на меня слов, моргала на слепую подвальную лампочку, легкие заполнил тягучий запах краски. Я поняла, что больше не могу сопротивляться, сложила руки и пошла ко дну.

Здесь на дне из соседнего подвального отсека показался бомж Валера, бородатый, в закатанной вечной шапочке, с пятнистой кошкой на руках. Как та кошка Валера прижился на стройке, помогая то там, то здесь и кочуя с объекта на объект. Потом Валера сгорит с вагончиком где-то на берегу Вселенной. Но это будет потом. А сейчас он проснулся от Ленкиной скороговорки и потянулся к людям.

Мне было уже все равно. Я тонула. Я не хуже Ленки умела читать книжки и знала, что именно так, не то что начинается, заканчивается путь в никуда. В подвале, в грязной робе, никому не нужной, по соседству с бомжом и полусумашедшейбабой, без света и воздуха. Дальше жизни просто не будет.

Я задохнулась последним вздохом и почти не слышала, как бомж Валера сказал:

– Темно тут вам, девчонки, – посадил кошку на теплую трубу, сходил в свою каморку и притащил длинную переноску.

В подвале стало светлей. Янтарно затеплелипод переноской выкрашенные скамейки. Ленка всеми своими наличествующими зубами улыбнулась Валере. Страх выдохнулся из меня и вместе с запахом краски и Валеры улетел в подвальную вентиляцию.

Валера присел на корточки возле кошки, погладил ее и завел светскую беседу с просвещенной женщиной на тему, почему не едят кошек. Кошка мурчала. Ленка вываливала Валере все новые душераздирающие научные факты на указанную тему. И наконец отстала от меня.

Я водила желтой полосой по доске туда-сюда, с каждым мазком в подвале становилось светлей.

Тут к нам по ступенькам скатилась тощая Светка, маляр аж ого-го четвёртого разряда, суматошная и ничего в этой жизни небоящаяся. Ее прислали к нам на подмогу. Светка по-кавалерийски сходу врубилась в гущу скамеек, заыгыгыкала, сия во все стороны и распространяя аромат свежеоткушанной стопочки. Валера передвинул шапочку на темя, кошка, потянувшись, ушла от нашего рабочего разворота подальше.

И жизнь, оказывается, не закончилась. Я крепко запомнила этот подвал и ощущение, что именно этот момент – последний в твоей жизни, что я зашла уже дальше некуда, и другого выхода как остаться в подвале у меня нет. Я никак не действовала в этой ситуации, не хлопнула подвальной дверью, не уволилась, не убежала. Я пережила это первое июня, и дальше в жизни было много интересного. И каждое следующее такое первое июня в моей душе где-то теплится свет Валериной переноски и желтых лавочек. И я живу дальше.

Часть 2. Ягодки

Ягодок у нас в бригаде было две. Упомянутая тощая Светка и маленькая девочка-старушка Маринка. Им было естественно по сорок пять.

Тощая неестественной водочной худобой Светка была даже красива, как красивы бывали чахоточные барышни из позапрошлого века. Щуплое тельце венчала головка с остатками кудрей и совершенно продувной физиономией. Хитрющие глазки, лисья улыбка, ямочка лгуна на раздвоенном подбородке, все говорило о том, что Светка была прожженной обманщицей и совершенно сама себе на уме. При этом наука физиогномика постыдно села в лужу. Светка была совершеннейшей простодырой, наивной ромашкой, опекаемой всей бригадой, бесконечно спасаемой из всех заплетов, и к тому же страшно влюбчивой.

Однажды Светка, пришедшая с утра после бессонной гулянки, немного макнула для рабочего настроя и неожиданно беспробудно уснула. Поскольку у прораба на Светку был зуб, и оставлять ее в бытовке было чревато, бригада перетащила легонькую Светку к месту работы на восьмой этаж. Дабы не палить контору, нашу красотку закатали в рулон линолеума и положили в уголок.

Тут пришел прораб, настроение у него было испорчено буйными плотниками, и ему хотелось отдохнуть душой в женском коллективе. Он неспешно закурил и повел неторопливую беседу о том о сем в непосредственной близости от рулона. Тетки насторожились, Светка сладко засопела. Бригадирша пнула рулон в нежный бок. Прораб покосился, но ничего не понял. Бригадирша посмотрела в недобеленный потолок. На потолке было написано, что ситуацию надо срочно спасать. Бригадирша опустила глаза и тут же наехала на прораба за неправильно насчитанные объемы, потом за неподписанный наряд, потом... прораб дослушивать не стал, обидчиво сплюнул и ретировался, подгоняемый словами:

– Да куда же вы, Александр Иванович, а вот в прошлом годе!.. – и дружным смехом бригады.

А наша ягодка сидела потом на своем рулоне, стеснительно хихикала и ойкала, придерживая трескающуюся голову. Обижаться на нее было невозможно, такая уж она была.

После она умудрилась влюбиться в плотника Степана, красивого дикой животной красотой, бегала к нему от мужа на свидания по выходным. И опять вся бригада прикрывала ее, давала советы, что-то бесконечно улаживала и утрясала в ее перепутанной жизни. Такое непутёвое бригадное дите. С улыбкой вспоминаю ее.

Вторая ягодка, Маринка, совсем другого плана человек. По-старушечьи меленькая, с круглым личиком пятилетней девочки, в беленькой чистенькой косыночке, она смеялась фарфоровыми зубками и казалась как раз той самой ромашкой, которой была Светка. Но только казалась.

Зачинщица всяческих бригадных пакостей, серый кардинал бригады, такая немножко в роли шута при бригадирше.

– Ой, не могу, Маринка, что ты несешь, –заливалась бригадирша, любовно поглядывая на мелкую и делая то, что той хотелось.

Именно Маринка подбила всех и организовала операцию по краже краскопульта из соседней семейной бригады. Краскопульт был надежно спрятан в ожидании другого объекта, муж с женой метались по этажам в поисках, а мне было нестерпимо стыдно. Но бригада же, бригада, это как семья твоя, ну вот такая. Стыдись и молчи.

Был у Маринки муж огромный кругломордыйбугай. Маринка его била. Дожидалась, когда он напивался и лупила его жестко, даже утюгом. Утром рассказывала бригаде, все смеялись. Весело же, чего бы не посмеяться.

Именно Маринка была инициатором того, что выпивать бригаде надо начинать не в обед, а прямо с утра. И охотно бежала в магазин за шкаликом.

Эта ягодка была волчьей.

И если Светку мне хотелось бы встретить, убедиться, что не спилась окончательно, что жива и стала хорошей бабушкой, увидеть ее хитренький прищур и фирменную сигарету в углу рта, то наткнувшись на добренькие глазки и узенькую щель улыбки Маринки, ей-богу, перебежала бы на другую сторону дороги. Храни вас, други, от таких Марин.

Часть 3. Особенное место

Дом желтый идол. Божок монолитный.

Орденоносный 35-ый стройтрест, в котором я обязательно буду работать после института. Меня ждут, любят и ценят. А пока четвёртый курс, лето. Практика должна быть мАстерской, но мы договорились с начальством месяц подзашибитьденьгу малярами, а месяц уже честно помастерить.

Это другая бригада. Бригадирша тут Валька, непьющая и не позволяющая пить никому. Низкая, плечистая, резкая, с широко расставленными светлыми глазами.

С ней в бригаде родная сестра, круглая Нинка, рохля и тютя. Жёсткий взгляд сестриных глаз смягчен у нее добротой и бестолковостью.

Марина, тонкая восточная красавица, с высокой причёской, золотыми кольцами в ушах и темными без зрачков глазами.

Все трое – беженки из Узбекистана. От погромов и трагедий. Живут в трестовском общежитии. Нинка навеки прислонилась к сестриному плечу. Марина просто влечётся по жизни, не поймешь, чему радуется, не поймешь, о чем печалится.

Еще в бригаде есть бестолочь Галка, деревенская пройдоха и поддавашка. Еще пару совсем неотражаемых человек, не помню их.

Дом был экспериментальный, монолитный и самый высокий в городе. Штукатурили мы семнадцатый этаж, поднимались туда утром и больше не спускались до вечера. Один раз бестолочь Галка с Мариной, чтоб не лезть пешком по лестницам, вознеслись туда в железном корыте для раствора. Радостно сияющий крановщик мигом подтянул бадью наверх к балкону, и наши две мартышки на уровне семнадцатого этажа, подхватив юбчонки и сумки, с писком и ойканьемперелезли через перила. Прямо пред светлы очи бригадирши Вальки. Валька схватилась за сердце, а потом выдала по мату за этаж на голову несчастных. На звуки трубного рева прибежал мастер, высокий круглолицый Мишка, по местной легенде бывший афганец, а на деле самый мирный парень из всех мне известных.

– Что за шум, теть Валь?

Галка и Марина стояли в углу балкона и ясно понимали, что жизнь их на стройке кончена.

– Что ты мне тут чтокаешь? Электричество, говорю, давай на семнадцатый. Задолбались без горячего.

Выдать своих, на это Валька была не способна.

– Пришлю, чо ты, теть Валь, – и, конечно, закрутился и так и не прислал электрика на семнадцатый. Тогда Валька, недолго думая, порубила на дрова одну из комнатных дверей, развела на полу костерок, а равнодушная Марина поставила на него чайник. Валька всегда заботилась о своих.

– Где дверь? – спросил на другой день Мишка-афганец.

– А я откуда знаю. Плотников своих придурошных спрашивай.

А плотники были действительно придурошны. Под предводительством рыже-красного главаря плотники регулярно доводили прораба до инфаркта микарда вот такой рубец. Во-первых, они были вечно буйно-поддаты и готовы к стычкам.

Во-вторых, на свою крышу они предпочитали перемещаться на подъемнике Пионер, это такая тренога с крючком, к которой цепляется бадья. Бадья ползла по стене вверх, стукаясь и раскачиваясь, в бадье торчал буйнокудрый главарь и орал на плотника наверху, что медленно крутит лебёдку. А внизу тихо оползал на землю серый прораб, с прижатой к сердцу рукой.

После плотники прославились тем, что им лень было таскать с крыши вниз доски и ящики, и они просто начали их сверху швырять. Стройка была в центре города, метрах в пятидесяти располагалась прокуратура, кругом ходили люди и ездили машины, а тут с неба шарах-тарарах незнамо куда летят- грохочут-пылят-разваливаются стройматериалы. Прорабу попало.

Потом плотники запалили крышу. Дом уподобился факелу, огромному чадящему факелу, с дымным хвостом на полгорода. Вереница воющих красных машин создала невиданную пробку. Прораба долго таскали по инстанциям и капитально оштрафовали. Радостную картину мира плотников ничто не могло испортить.

Один чумичка из плотников повадился ходить в туалет в ту самую прокуратуру, что была в пятидесяти метрах. Его царское величество не приемлело деревянный стройковский скворечник, и жаждало удобств.

Ошарашенные работники прокуратуры несколько дней изумленно наблюдали, как товарищ в грязнейшей робе и битумных сапогах вторгается в их святую святых, оставляя за собой жуткий непорядок и унося зачем-то туалетную бумагу. Потом к прорабу пришли.

Много всего было на монолите. Хорошего, плохого, смешного, один раз даже улетели с семнадцатого мои сушащиеся на балконе штаны и планировали над удивленным городом. Но место это действительно особенное. В этом доме живут сейчас герои моей новой повести про Эдика и Брету, они живут дальше ту жизнь, что когда-то закончилась для меня.

Дом желтый идол. Божок монолитный.

Часть 4. Затуманило

Монолитный дом заливается бетоном этажом за этаж. Выставляется опалубка, заранее планируются двери и окна, крепится арматура. Бетон подаётся бетонанососом, уплотняется вибраторами. Опытные прорабы не производят этот процесс в понедельник или после праздников, качество работ обязательно падает. Какое тут что-то вибрировать, когда прикурить невозможно, в ладонях мыши сношаются, как говорили наши чумовые плотники-бетонщики.

Ну вот. Потом бетон набирает прочность, опалубку снимают и переставляют выше. Далее процесс повторяется. Бетон. Вибраторы. Мыши.

А в бетонных стенах остаются аккуратненькие круглые сквозные отверстия, как снарядом пробило, в месте, где было крепление опалубки, наружного и внутреннего щитов.

Вот эти отверстия должны заделать мы, штукатуры. Ну как должны, кто-то намесит в растворе ветоши и добросовестно затолкает по максимуму в дыру, слой за слоем до самого выхода наружу, кто-то кинет раствору, сколько не лень, а кто-то как наша деревенская лодыряка Галка просто залепит дырочку куском обоев, а сверху уже целый лист поклеит. Эге, сюрприз жильцам будет зимой.

Кстати, про сюрпризы. Опытные наши малярши как-то рассказывали про способ мести жадному заказчику. Наймет такой бригаду, а как расчёт - начинает ломаться, то то не так, то это, чтоб цену сбросить. Уйдет бригада, а в квартире появится запах. И чем дальше, тем хуже. Месть. Это маляры под раствор яйцо замажут, а потом аккуратненько дырочку сделают. Через какое-то время яйцо стухнет и начинает нестерпимо вонять. Ибо нефиг мастерового человека обижать.

Еще в вентиляцию можно что-то засунуть, чтоб выло в ветер. Чувство справедливости – страшное чувство.

Так вот, ведем мы отделку, спускаемся все ниже и ниже, а следом за нами идут слесари и трубы прокладывают, чтоб нам потом скучно не было, мажь-крась заново.

И в один прекрасный день приходят слесари к прорабу и говорят:

– Александр Иванович, а на двенадцатом квартиры нет. Как нам трубы вести?

В затуманенном вечными заботами и проблемами мозгу прораба эта фраза прозвучала так:

– Тебе скучно, скучный человек, нам скучно, веселым людям, чо бы и не поглумиться над тобой, муахаха?!

Мгновенно вызверившийся прораб тут же поведал двенадцать способов прокладки труб с применением самых неожиданных и укромных мест каждого слесаря в отдельности, всей бригады в целом и их бывших, и будущих родственников и призвал слесарей их немедленно осуществить.

Слесари покраснели, но не ушли.

– Нет квартиры там, – мрачно сказал старший, тот что обычно не врал и не глумился.

Прораб просветлел мозгом и потемнел ликом. Пошли на тринадцатый, там макаронами свисали с потолка трубы, под ними чернела дыра в нижнем перекрытии.

– Ну? – спросил прораб.

Слесари пожали плечами:

– Ну и все.

Прораб встал на колени, задрав тощий зад, заглянул в дыру, там было смутно и мрачно, и ветер посвистывал.

– Теперь пошли на двенадцатый.

Спустились. Внизу их встретил свежеокрашенный коридор, чистая и ровная стена. Квартиры не было.

Справа квартира была, слева была, а посредине не было.

– Да ну нафиг, – передал другими словами прораб.

Взяли чертежи. Водили дрожащими пальцами, квартира была. В натуре – не было.

Никакой мистики, просто при бетонировании не заложили проем под дверь. Но как столько времени никто этого не заметил? Сплошной туман. Ведь штукатурили, заливали полы, прокладывали электрику, ставили столярку, красили, и, возможно, если бы несчастные слесари не прошивали дом своими трубами насквозь, так бы и осталась квартира замурованной в современном замке. И возможно облюбовали бы это помещение домовые, проводили бы зимними вечерами там собрания и пели на разные голоса.

А откуда вы знаете, может и у вас в доме есть такое?

Часть 5. Макушка лета

В самую макушку лета мы полезли загорать на самую макушку здания, на крышу.

Надоумили нас шебутные плотники. В тот день было в их стане великое брожение, они маялись, метались по крыше и галдели, как воробьи в малиннике. Потом рыжий главарь гаркнул с семнадцатиэтажного монолита на весь город:

– Сгоришь, дурррра!!!

И эхо подхватило:

– Рра, раа, кар, кар!!

В здании задрожали стекла. Из прорабской выскочил битый жизнью прораб, и с криком, выражаемым подстрочным переводом:

– Что вы там опять подожгли, нехристи окаянные?! – помчался через ступеньку вверх по лестнице, на которой еще не было перил.

Маляры, народ любопытный и охочий до развлечений, присоединился к нему на семнадцатом, и полез следом, давя на пятки.

Дальше следует перевод:

– Что горит, уважаемый Михаил?

– Вон женщина, дорогой Александр Иванович, очень переживаем за нее.

Уважаемый Михаил повел рыжей рукой мимо прорабского носа и указал на соседнюю девятиэтажку, на крыше которой на пляжном коврике загорала девушка.

– Чтоб ты был здоров, Михаил, как я сейчас, забежавший на крышу за две минуты пятьдесят девять секунд, здоров. Также, чтоб здорова была твоя матушка, Михаил, воспитавшая такого заботливого сына.

– Ну что ты, Иваныч, – плаксиво сказал растроганный Михаил. – Она с утра там лежит. Уснула, видать, несчастная. Мы уже карбидом в нее кидали, не докинули, мы уж и провода, что на дом идут трясли, уж и кричали. Что делать, Иваныч?

– Береги... мать, Михаил, – сдавленно сказал прораб, в порыве чувств оторвал пуговицу с робы Михаила, и провалился обратно в люк, как не было его.

Маляры потоптались на крыше, не вняли призывам Михаила проявить женскую солидарность и спасти неплохую представительницу племени, и тоже ушли восвояси.

Когда закончился рабочий день, плотники по дороге вниз возбужденно рассказывали всем желающим слушать:

– Встала вечером и все, кожа так и упала к ногам. О, чо делается-то!

На другой день в обед на крышу пошли мы. Дождались пока плотники, толкаясь и заедаясь друг на друга, утопали в бытовку. Забрались на крышу и закрыли за собой люк.

Весь мир был перед нами. Небо от края до края, и солнце насквозь. И черная обжигающая крыша. Мы выше всех, и никто нас не видит. Девчонки быстро посбрасывали одежки, плевать, что не в купальниках, все равно никого. И отважная полная Катька иэээх скинула даже лифчик. А чего там, свобода!!

Девчонки повалились на поддоны, и поддоны заскрипели под их сбитыми телами.

Безбашенная Галка уселась на парапет.

– Э-э-э! Ты чего? Уйди! – закричали все.

Галка засмеялась, повернулась к нам спиной и перекинула худые ноги через парапет за борт.

– Ава-ва, – застонали все. – Уйди! Уйди.

Галка вскочила, прошла немного своими тощами по парапету и спрыгнула на крышу.

Девки повскакивали, загалдели вокруг нее, заругались не хуже плотников. Буйный танец плоти, достойный кисти Матисса, бесновался на крыше.

И тут над нами звякнули металлические стропы. Все смолкло. Взгляды застыли в горизонтали и дружно поползли вверх. Там вверху сидел в своей прозрачной будке всеми забытый крановщик. Крановщик, который никогда не уходил на обед, уж очень высок был его кран.

Занавес.

Часть 6. Время

А время валилось к обеду. Сыпались-сыпались секунды на моих часиках, и насыпалась уже приличная кучка. Туда же отщелкали минуты.

Мы были заперты. Всей бригадой. В сером колодце, где высоко-высоко светила дохлая лампочка. Время от времени кто-нибудь из нас поднимал голову вверх и взывал к всевышнему:

– Валерррра!!!!

Иногда к имени Валеры прилагали различные эпитеты, но к обеду все выдохлись. Помимо обеда очень хотелось в туалет. Выхода не было.

Оказались мы в беде так.

Кто-то до нас, во времена первого пришествия штукатуров на объект (от этого времени остались записи в журнале, сначала по-китайски, а следом по-русски: штукатурщики – 15 штуков, краскатурщики – 14 штуков), так вот в эти давние времена кто-то оштукатурил изнутри шахту лифта. Хорошо оштукатурил, с помощью штукатурной станции, под напором, со шланга. И когда пришла комиссия принимать лифты, оказалось, что крепко схватившимся раствором было заляпано все внутри: рельсы, по которым перемещались кабины, направляющие, по которым перемещались двери, все шарики и ролики. Комиссия сказала: очистить!

Сдавать надо было срочно, и нашу краснознаменную бригаду кинули на прорыв. В помощь нам был придан бомж Валера, который по плану размещался наверху, в машинном отделении, и по нашему сигналу крутил лебедку.

Лифты подогнали верхней отметкой к семнадцатому этажу, и мы, потрухивая, полезли через тоненькие перила на крыши кабин. Весёлые плотники подсаживали нас, попутно комментируя разную степень нашей упругости.

Лифтовая шахта была огромной. В ней разместились два лифта: грузовой и пассажирский, рядом с кабиной были натянуты металлические троса, и когда Валера неожиданно сильно крутнул лебедку, неприятно близко вылетел из-за края и просвистел вверх противовес.

В шахте была хорошая плотная тяга. Через пять минут застучали зубы. Валера сгонзал по-быстрому, одна нога здесь другая там, принес наши телогрейки. И снова разместился наверху.

Потихоньку мы привыкли к нашему необычному месту работы. Уверенно перемещались по балкончику, свешивались во все стороны, кудабалдатамжепротивовес, и ширкалишпателями по железу. В особо неудобных местах ковыряли гвоздиками. Постепенно спускались все ниже. Далеко наверху остались распахнутые двери семнадцатого, и суетящиеся плотники перестали заглядывать в них и ыгыгыкать по-жеребячьи. Еще выше оказался Валера.

И в один прекрасный миг не отозвался на наш призыв.

– Эге-гей, Валера! Крути шарманку!!

– Валерра!

Некоторое время эхо иррационально отзывалось словом «мать, мать, мать...», потом стихло.

Мы висели в шахте между небом и землей, между стенкой и стеной. В стороне лифтов никто не работал, и соответственно никто нас не слышал. Двери шахт были закрыты.

– Только появись, Валеррра, мы ж тебя вот так, и вот так!..

Эхо привычно отозвалось: «мать, мать...» и притихло.

Безбашенная Галка вызвалась залезть до дверей по тросам, упираясь в неровности стен, но бригадирша рыкнула на нее, и Галка убрала ногу с перил.

Мы попытались раздвинуть двери, сначала те, что были выше нашего балкончика, потом те, что немного ниже, бесполезно.

– Э-э-э-эй!!! Люди-и-и!!! – заколотили мы ногами в двери.

– Ой, девки, вот вы где! – вдруг послышался из-за двери писк.

Это была наша Маринка, наш бригадный змейсв обличии милого гномика. Первый раз я так возликовала при ее появлении.

– Сейчас я вас открою, я тут краскопульт стырила у Катанянов. Спрятать надо быстро.

Не успела я удивиться, как эта малявка сможет нас открыть, как полотна дверей затряслись и с натугой поехали в разные стороны.

В дверях неожиданно показалась красная морда рыжего главаря плотников. Он довольно ухмылялся на нас сверху вниз.

– Все, иди, Мишка, иди, – подтолкнула его руками Маринка, – иди ищи Валерку.

– Чё его искать, у нас сидит, чай пьет человек.

Мишке коротко и красочно обрисовали будущую судьбу Валерки, отчего тот заухмылялсяеще радостней и поспешил по Валеркину душу лёгкой поступью Анубиса.

Маринка встала на колени, и передала в наши преступные руки завёрнутый в мешок краскопульт, тот надежно лег на крыше лифта. Там он и пролежал до тех пор, пока бригаду не перевели на другой объект подальше от безутешных Катанянов. Никому не пришло в голову его искать в таком неожиданном месте, хотя Катаняны рвали и метали. Так нас спасла кража. Чего только не бывает в строительной жизни.

А Валерка так и не вернулся. Пил он у плотников явно не чай, и к дальнейшему труду оказался не способен. Как морковки с грядки нас повыдёргивали с наших балкончиков галантные кавалеры-плотники, без особой нужды прижимая к своим чумазым робам. А назавтра нам дали нового помогайку, но это была уже совсем другая история.

Часть 7, последняя. Вечер.

У всего на свете наступает свой вечер.

Наступил вечер и у моей работы на стройке. Закатывалось жаркое строительное солнце. Один за другим останавливали размашистое движение краны, разом сникали и будто мгновенно покрывались ржавчиной. Замирали объекты. Маленькие мураши-человечки разбегались кто куда, приткнуться, прокормить себя и семью. Знакомые каменщики кочевали из ООО «Авось» в ООО «Минор» и обратно.

Орденоносный 35-ый трест трещал по швам, теряя СУ, СМУ и УМРы. Откололось общежитие, зарплату платили по частям, а потом и вовсе платить перестали.

Мы сидели с Александром Иванычем в прорабской. Пили чай. Я из своей кружки, тщательно сохраняемой в столе, и на всякий случай еще промытой водой из бака (ополоснуть, плеск в угол, поскакали шарики по цементной пыли), а Александр Иваныч как всегда из какой попало, грязной, чистой, своей, чужой, без разницы.

Чай кипятили на самодельном козле. За время работы на стройке даже я научилась кустарному изготовлению козла. Нужно было взять асбестовую трубу, поставить ее на металлические ножки, обмотать вокруг трубы дверную пружину, к двум концам прикрутить по проводу, максимально аккуратно воткнуть в розетку, и вуаля. Пружина раскалялась красно и страшно. Можно было взять плоский кусок асбеста, набить на нем гвоздики, и растянуть пружину в горизонтали. Другой вид козла. От него еще удобно прикуривать. Поэтому все козлы обычно были в черных пятнах.

Некоторые умельцы делали индивидуальные кипятильники из бритвочек. Два лезвия, между ними закрепляются спички, чтоб не контактировали, к каждой бритвочке по проводку, жах в воду. Кипит быстро, выглядит красиво.

Пьем чай. Чай чёрный, почти чифир. Александр Иванович по обыкновению встрепан, волосы клочками и дыбом, мятые джинсы непонятно как держатся на тощем теле, хотя он и объявлял самодовольно любопытствующей бригаде маляров, что, мол, понятно на чем держатся.

Высокие скулы обтянуты коричневой деревенской кожей, глаза из запавших глазниц на удивление выпуклые и живые. Ладони мужицкие. Сигарета вечная.

Александр Иванович отдыхает от баламутов-плотников, скандальных маляров, дотошных каменщиков, приверед-сантехников и всегда как будто немного жахнутых током электриков. Пьет чай.

– Иди в жэкэха, - говорит он мне чуть захлебывающейся скороговоркой, – там хоть деньги живые ессь. Стройка теперь всё, сама видишь. Хотя, канеш, в жэкэха все время одно и тож, а на стройке интересно, кажен день разное.

И задумывается, видно, вспоминает это разное. И я вспоминаю.

Вспоминаю до сих пор. Вспоминаю Александра Ивановича, которого больше нет с нами. Сердце. Вспоминаю Валерку, размотавшего свою жизнь от объекта до объекта, опасная вещь этот самодельный нагреватель. Вспоминаю две свои малярские бригады: непьюшек и пьюшек. Буйных, но все же хороших, плотников.

Куда занесла их жизнь, разных, непутевых и прожженных, простодыр и змейсов, молодых и по-строительному безвозрастных. Все они немного дети, потому переживается за них. Вроде выросли, но так еще переживательней.

Пусть у них все будет хорошо. И за вечером обязательно придёт утро.