Студентка

Джарвис решил, что он проснулся среди ночи, потому что в комнате было темно.

Что было странно, или непривычно — чересчур темно. Обычно на полу и на шкафу были полоски света: в окно слепил фонарь.

«Неужели перегорел?» — подумал Джарвис.

Спать не хотелось. Снилась какая-то чушь — Джарвис решил, что чушь. Он вспотел.

Через минуту прозвенел будильник.

Тогда Джарвис понял, что уже не ночь.

Он удивлено уставился на цифры в телефоне. Шесть тридцать. Как обычно. Неужели затмение?

Джарвис был склонен к параноидальным фантазиям. Поэтому он почти решил, что он находится не дома.

Он поспешил встать и открыть жалюзи.

Фонаря там не было, и соседних домов. Как и улицы вообще.

В чёрном пространстве раскинулись звёзды. Все было покрыто звёздами — яркими, близкими. Джарвис посмотрел вниз. Внизу тоже были звёзды. Они переливались, собирались, напоминали клочья пыли. Он четко разглядел незнакомую планету — было видно её диск. Вдали туманились огромные цветные пятна чужих галактик.

Джарвис открыл окно и высунул голову. Снаружи было очень тихо, но Джарвис мог дышать. Джарвис ещё больше высунулся из окна и поглядел по сторонам — весь остальной дом исчез. Исчезли все этажи. Вокруг был только космос.

Джарвис захлопнул окно. Подошел к кровати, взял с тумбочки очки и снова выглянул. Мир стал чётким. Звёзды мерцали. Легкие дышали. Ничего не изменилось.

Джарвис вернулся к кровати, сел, и сидел так некоторое время в темноте, думая. В первую очередь надо было проверить связь.

Он взял телефон. Связь была. Раз связь была, значит, он был на Земле. Есть воздух, есть мысли — он существует.

Но на работу он не попадёт. Дороги нет. И транспорта.

Джарвис отправил мэил, и сообщение для надежности, что он заболел, и лёг. Но спать не хотелось. В окно пялиться тоже. Он не плыл, он стоял на месте. Поэтому, ближе к той интересной планете с диском он не доберётся. А жаль.

Хорошо, что вчера ещё за продуктами сходил. Можно достать пиво.

Джарвис повалялся ещё немного, ни о чем не думая, затем включил настольную лампу. Светло-оранжевый свет усилил ощущение уютной неправильности, а отсутсвие шума автомобилей — впечатление ночи.

Определенно, это был сон, размышлял Джарвис, стоя под струйками душа. Если это сон, и он понимает, что это сон, можно представить кого-то в душе. Рядом. Сделать сон приятнее.

Попробовал представить, какой была бы её спина, и потемнели бы её мокрые волосы.

Джарвис смыл шампунь с лица, огляделся — рядом с ним никто не появился.

Значит, глупость. Раз это не сон, должна быть причина.

Джарвис знал причину.

Джарвис не очень любил свое тело. Оно было слишком худым. Джарвис прекрасно осознавал нелепость таких мыслей, но надо было что-то обвинить. Ему и Лариса — эта та, с которой он бы с радостью побыл в душе — что-то сказала про его худобу. Без зла, а с намёком, таким, толстым намёком — что он ей нравится.

А ещё вчера она сказала, что у него очень аристократичные руки.

После урока она подошла к нему, мило улыбнулась, убрала прядь за ухо и радостно сообщила об этом.

— Хотите сказать, что я белоручка?

— Нет, что вы! — засмеялась она. — У вас красивые руки. Можно?

Она взяла его ладонь, и внимательно поглядела на пальцы.

— Их хочется нарисовать.

Руку Джарвис не убрал. А зря. Она сжала её, и посмотрела ему в глаза. Грустно и бесстрашно. Джарвис не удивился и не смутился. Он вообще на неё не смотрел, скользнул только взглядом и уставился на свои пальцы в её руке.

— Вы мне очень нравитесь, — произнесла она тихо. — И не как преподаватель. Я вам решила это сказать, потому что нет смысла об этом молчать, вы и так должно быть, давным давно об этом догадались.

Джарвис убрал руку и спрятал её в карман.

— Просто молчать об этом было бы глупо. Ещё более глупо, чем сейчас, — Лариса опустила глаза и покраснела.

— Не глупо, — произнес Джарвис. — Все в порядке.

— То есть, вы не сердитесь?

— За что мне на вас сердится, — Джарвис опустился на стул, и приложил ладонь ко лбу. — Я немного удивлён, что я вам понравился. Но вы правы, я был в курсе.

— Почему?

— Я старше вас, вы же знаете, — Джарвис опустил руку. — Я преподаватель. Я скупаюсь в секонд-хэндах. И если быть честным, я не такой человек, чтобы в таком смысле нравится, не вижу себя таким. Я не умею начинать разговор, например.

— Глупость какая. Вы многим можете понравиться.

— Вы меня не очень хорошо знаете, — произнес Джарвис, и сам подумал, насколько это была предсказуемая фраза.

— Но мне кажется, я вас хорошо понимаю, — воодушевленно произнесла Лариса и вдруг села на стол. Без всяких намёков.

Джарвис отвел взгляд от её юбки, посмотрел на неё снизу вверх и улыбнулся.

— Наверное, — ответил он. — Но за отношения со студентами обычно увольняют. И подумайте сами — оно вам надо?

— Но можно же что-то придумать. Вы не настолько уж и старше меня.

— У меня был опыт, я был женат. А у вас столько всего впереди.

Лариса засмеялась.

— Как и у вас.

— Я на самом деле не очень интересный человек, — продолжил Джарвис. — Я не глубок. Я творческий, но я не смогу поддержать разговор о чем-то ещё, кроме искусства. И подходить для меня к людям — это кошмар. Вам захочется веселиться, а из меня на вечеринке и слова не вытянешь. Я не такой, который будет всю ночь с вами общаться. А у вас есть будущее, вам нужны люди, с которыми вам будет интересно, с которыми вам будет весело. С которыми всегда можно пообщаться.

— Вы к себе очень несправедливы. Не бывает неглубоких творческих людей. Вы так много всего знаете и разбираетесь.

— Вам так кажется, потому что я старше. Вам кажется это все очень романтичным, таинственным, а я прост как три копейки. Вы разочаруетесь.

— Вы глупости говорите, — произнесла Лариса серьезно. — Вы этого не знаете. Да и я этого не знаю. К тому же, зачем говорить всю ночь? — она усмехнулась. — Можно например, всю ночь танцевать.

Задела за живое. Каким-то образом пронюхала его отношение к танцам, с самого начала, и пользовалась этим, вертела, как могла.

— А что вы всё-таки чувствуете ко мне?

— Я буду честен, не буду с вами осторожничать, вы умная, поймёте, — Джарвис откинулся на спинку стула, сложил пальцы на груди, но на неё не смотрел, смотрел в стену, за неё. — Я ваш преподаватель. Об этом надо помнить в первую очередь. Вам кажется это романтичным, любовь несмотря на перипетии, все такое, но за такое увольняют, не разбираясь в великих чувствах. Во вторую очередь — я вам не нужен. Я знаю это. Вы достойны гораздо большего. У меня был опыт, и я сделал достаточно выводов.

— Раз так, то я тоже буду честной, — Лариса слезла со стола, подняла сумку. — Вы просто себя не любите.

— Значит, вы избежите многих проблем, раз это осознаёте.

— Но мне кажется, что вы этого не осознаете, хоть вы заслуживаете любви. В вас столько всего хорошего…

Джарвис резко встал со стула и посмотрел на неё. Сверху вниз. Лариса опешила, замерла, сжала лямку сумки. Её губы дрогнули, но взгляд оставался твердым.

Джарвис хотел сказать:

— Жаль, вы не попались мне лет семь назад. Мне это все было бы нужно. Хотя тогда вы были бы маленькой, но может быть я бы знал, что есть другие люди.

Но он сказал:

— Лариса, смотрите. Я вам все сказал, как есть, просто стараюсь быть рациональным. А вы тратите своё время, фантазируете. Идите, займитесь чем-нибудь полезным.

— Как скажете, это ничего не изменит, — голос Ларисы дрогнул, она отвернулась. — Я вам рассказала, я рада этому. Будете знать. Уже хорошо. Факта не изменит. А вы хороший, Джарвис. Очень хороший.

Джарвис весь день вчера о ней размышлял. Не мог выкинуть её из головы, и всячески убеждал себя на разные темы. А ночью зарылся лицом в подушку и подумал — пошли бы все куда подальше, и исчезнуть бы ему совсем, с лица Земли, но не видеть ее. Лариса была стойким человеком, не заплакала. А он был трусом и действительно себя не любил.

Джарвис обжегся в душе.

Он вышел и некоторое время рассматривал себя в зеркале. Вокруг Ларисы вертелись студенты — молодые, сильные, красивые. По сравнению с ними он был щуплый, нескладный и женоподобный. За это его презирали в школе, и он был уверен — его студенты над ним тоже смеялись. И он был бы готов поверить, что и Лариса над ним потешается, но она хотела плакать — он это почувствовал.

Джарвис отправился на кухню позавтракать.

Целый день никуда не денешься. Как попасть домой — неизвестно. Тишина снаружи жуткая. Настенных часов у Джарвиса не было, все что слышно — шаги да стук ложки об блюдечко.

Заниматься университетом Джарвису не хотелось. Да и имело ли это смысл? Можно конечно, продолжать делать вид, что ничего особенного не происходит — так делают многие в непонятных ситуациях.

А если рассудить, то день не такой уж и странный. Он всегда просыпался в тишине, и на выходных, если он не выходил из дома, одиночество становилось довольно чётким и ощутимым. Джарвис взял миску с мюслями и подошел к окну. Он глядел на звёзды. На Земле не стоит сосредотачиваться на одной звезде — иначе не видно других. Теперь можно было на чем угодно фокусироваться. Звёзд было слишком много, и все они слепили. Но Джарвис ничего не ощутил от их великолепия.

Он сунул посуду в раковину. Его квартира была маленькая, так меньше ощущалось одиночество. И все всюду было заполнено. Его комната была не очень красивой. Большую часть места занимал стол у стены, а на столе стопками лежали кассеты и диски.

— Вы хотите сходить со мной на танцы? — это было до ее признания.

Джарвис оторопел.

— Почему я должен пойти с вами на танцы? — спросил он.

— Потому что сегодня диско, — ответила Лариса. — Вы ведь пойдёте. И я хочу. Почему бы нам не пойти вместе?

— Потому что я не собираюсь идти на танцы, — соврал Джарвис.

— А вы подумайте. Я просто хотела заодно, чтобы одной поздно не возвращаться. И всего лишь.

И Джарвис сделал глупость — отправился в тот день на танцы. Решил, что это будет небольшим совпадением. Но специально вышел на полчаса позже, чтобы не встретиться с ней один на один. Одновременно надеясь, что она не пойдёт, и что она его ждёт.

Лариса была там. На ней была блестящая кофта, она выделялась среди толпы. Когда Джарвис подошел к ней, она игриво повернулась вокруг своей оси, и сказала довольно:

— В сэконд хэнде купила. Я вам дам адрес. Вы же любите такие магазины.

— Вы осуждаете?

— Нет, разделяю интерес. Мне всегда нравилось, как вы одеваетесь.

— А вы все-таки пришли одна? — Джарвис пропустил комплимент мимо ушей. Специально не задумывался. Хоть запомнил.

— Да. Так что придётся нам возвращаться вместе. А то родители будут волноваться. Вы тоже одни?

— А если бы я не пришёл?

— Ну, я знала, что вы любите диско, — она широко улыбнулась.

— А если бы я был не один?

— А какая мне разница, главное одной не идти, — она произнесла это уверенно и так же улыбаясь, и Джарвис ошибочно решил, что она просто относится к нему по-дружески.

Лариса танцевала прекрасно. Двигалась гибко, плавно, совершенно не стесняясь. Джарвис стеснялся. Поэтому любил ходить один. Его движения были скованными и невпопад.

Он смог расслабиться только на третей песне. Он закрыл глаза, чтобы не видеть её. Лариса хотела шутя взять его за руку, он почувствовал прикосновение, но она тут же одернула руку.

Запыхавшись, они подошли к барному столику. И Джарвис совершил серьезную ошибку:

— Я заплачу.

Лариса не отказалась. Заказала «Маргариту».

Джарвис глядел на неё. Ее лицо в разноцветном свете зала казалось немного более взрослым, и при том мягким. Она распустила волосы, они пышными волнами спадали ей на грудь. Она выглядела спокойной, и совсем не смущалась.

— Знаете, а вы как будто вне времени, — произнесла она.

— Это из-за секонд хэнда? — спросил Джарвис.

— Это из-за всего, — ответила Лариса. — И это в хорошем смысле. Я ходила на вашу выставку.

— Я хорошо пользуюсь телефоном, между прочим.

— Мне ваши работы понравились.

— Мне она не кажется такой уж старомодной.

— Да, поэтому я сказала, что вы вне времени, а не старомодный, — Лариса засмеялась. — Мне ваши работы понравились тем, что вы на мелочах фокусируетесь. Все выглядит вырванным из контекста, видно, что это все — отрывки, часть чего-то большего. И при том это создаёт другой контекст. Это то, что делает ваши работы вне времени. Потому что смысл на них теряет значение. Получает другой смысл. Универсальный.

— А та выставка была со звуками? А то в прошлый раз их не включили, говорили — что другие должны подключаться через телефон. Хотя звуки — это часть выставки.

— Да, там были звуки, — ответила Лариса. — Музыка, которая тоже мне сначала показалась бесцельной. А потом я поняла — эта музыка стоит особняком. У неё нет целевой аудитории. И это тоже делает её универсальной.

— Я рад, что вам понравилось.

— Да, очень. Только… Я бы включила популярную музыку. Это создало бы нужный контраст. Сподвигло бы на размышления. Подчеркнуло ваше отношение к миру. И сделало её более человечной.

— Интересное замечание. Неужели моя выставка настолько прямолинейная?

— Не знаю. Просто это я поняла, что вы имели в виду. Я может, тоже бы сделала такую ошибку — тоже вставила такую же музыку, для других непонятную. Потому что мне захотелось бы воссоздать инопланетную атмосферу. Но просто я поняла — мы с вами — все-таки не инопланетяне.

— Популярная музыка бы изменила смысл моей выставки, — произнес Джарвис. — Она бы показала меня среди людей. А не мои мысли.

— Это бы сделало тему менее тривиальной.

— Даже так.

— Я не имела в виду, что выставка тривиальная. Просто все хотят выразиться. Кажется, что вы хотели что-то рассказать, но побоялись. Что вас не так истолкуют.

— Да нет, — Джарвис поправил очки. — Я и на самом деле тривиален.

Лариса сникла и поглядела на него озабочено. Она затем осторожно прикоснулась к его ладони — снова, и так же торопливо, будто испугавшись, убрала руку.

— Вы не тривиальны, — произнесла она обижено и спрятала лицо за бокалом. — Я сказала что-то лишнее?

— Да.

— Простите, — она глядела в пол.

— Не за что извиняться.

— Позвольте немного исправиться, перевести тему, — подняла глаза. — Вы прекрасно танцуете.

— Разве? — Джарвис смутился. — Я очень давно с кем-то танцевал.

— Было видно, — Лариса засмеялась.

— Вы тоже очень хорошо танцуете. Вы ходили в танцевальную школу?

— Вам так показалось, я обыкновенно танцую. Просто держу себя уверенно, делаю вид, что знаю, что делаю. Вот и весь мой секрет.

Джарвис заправил постель. Заправлял он её всегда аккуратно. Бывшая жена любила это комментировать — она не хвалила, и не критиковала, а изумлялась.

Верила в стереотип, что большинство мужчин живут в бардаке. Интересно, что на это сказала бы Лариса? Скорее всего, у неё не было бы мнения. Для неё это была бы мелочь, фрагмент без контекста. Она сказала однажды — мир слишком велик и сложен, чтобы делать однозначные выводы. Особенно человеческий мир.

Джарвис достал из-под стола пластиковый пакет и вывалил содержимое на середину комнаты. На пол посыпались кисточки, обертки бумаги, журналы, шлепнулся картон. Тюбик желтой краски раскрылся, и на паркете появилась клякса. Джарвис перевернул картон и вытер им кляксу. Пятно осталось.

Джарвис отошёл и посмотрел на коллаж. Он собирался его закончить, звёзды в окне располагали. Сейчас коллаж был абстракцией, набором слов, журнальных вырезок и обрывков газеты, соединяющих их, точно рельсами, рисунками краской. Чем дольше на него смотреть, тем больше можно было заметить, но сути не было. Джарвис хотел изначально создать что-то неоднозначное, с одной лишь отправной точкой — «хватит». Но в какой-то момент Джарвис забыл, что делает, исполнился равнодушием — просто клеил, рисовал без мыслей. Или выразил слишком много мыслей.

В углу коллажа — желтый развод, такой же бесполезный, как и все на нем.

«Прелестная чепуха» — сказал Джарвис, опустился на четвереньки и долго думал, разглядывая произведение.

Стоило это обьединить. Сделать более понятным, высказать что-то. Сейчас картина молчала, потому что Джарвис сам не понимал. Он хотел сам себе что-то донести, но в итоге окончательно запутался.

Джарвис лёг на пол и стал думать.

В тишине, в плохо освещаемой комнате, мысли были громкими.

Иногда в искусстве не должно быть смысла — вложишь его, никто не поймёт или будет судить предвзято.

Пол был твёрдым. Отрезвлял.

Мысль и цель предстала ясно. Пришло осознание, а вместе с ним и суть — коллаж должен быть об обиде.

Джарвис встал, подошел к столу, и выдвинул ящик. Ящик был свалкой воспоминаний — там было то, что не хотелось выбрасывать, но то, что хотелось забыть. Он там не убирался и чистил его раз в год.

Джарвис достал из-под стопки «важного хлама» фотографию в рамке, и, не глядя, тут же стал откреплять раму.

Стекло и рамка с треском рухнули на пол. По звуку Джарвис понял — разбилась.

Это была свадебная фотография. Он её не любил — они оба получились страшные. Слишком светлые лица, счастья на них не разобрать. Свадьба была дешевая, камеры дешевые. Но это была единственная фотография без гостей.

Она ему сказала — ты не глубокий, ты много молчишь, ты неловкий, ты странный, и ты стал ещё более невыносимым, чем когда я тебя встретила. У тебя на уме непонятно что. Я окончательно запуталась. Тебе просто я привычная стала, а я не хочу быть привычкой.

Джарвис знал, что все равно выйдет дрянь. Работа уже непонятная ему самому, а это — плохой знак. Потому что она слишком осознанная, чтобы быть полным абсурдом. Тема шаблонная, хоть плачь — настолько посредственно.

Джарвис содрал несколько приклеенных картинок и отправился делать кофе.

Взяв чашку он вспомнил, что в половине пятого у него встреча в книжном клубе. Он записался в клуб, чтобы найти друзей и потренировать социальные навыки. Вышло ни то ни се. Книги с ним обсуждать любили, а проводить с ними время отдельно — он сам не хотел. В клубе состояло два подростка, трое пенсионеров и ведущая — одна из библиотекарей и основательница детского читательского клуба. Она была долговязая, плоская, красила губы яркой помадой, и носила высокую прическу. Джарвис пытался ей понравиться. Тщательно причесался на первые три встречи, поискал пиджаки поновее. Она оказалась замужем, хоть все три раза ему улыбалась, заигрывала и даже пила с ним кофе.

— Я раньше не подходила так близко к художникам, — сказала ему она в первый день.

— Я раньше не подходил так близко к библиотекарям, — пошутил Джарвис в ответ.

— И как впечатления?

— Прекрасные. А как вам ваш экзотический экземпляр?

— Намереваюсь продолжать, — ответила она. — Мне нравится ваш взгляд на книги. Вы обращаете внимания на всякие детали.

— А мне нравится ваш, вы неплохо разбираетесь в психологии.

Джарвис врал. У неё были самые обыкновенные выводы.

На третий раз, когда Джарвис намеревался её пригласить, он услышал её телефонный разговор. Она просила купить яйца. И говорила, что задержится. «Да, опять, а тебе есть дело?».

А Джарвис был не настолько в отчаянии, чтобы не обращать на это внимание. И женщинам мстить он не хотел — он сто раз сделал это в своих фантазиях. Он был слишком нескладным, чтобы быть нарасхват. Заигрывать не умел. Бывшая жена подошла к нему первая, а он был молод и очень хотел иметь женщину, поэтому усердно ухаживал, до смешного.

«Я заболел» — написал он в групповой чат. Книгу он тоже не прочитал. Все из-за Ларисы.

Ей было легко ему нравится. Она была молодая, шустрая, фигуристая. И в ней что-то было — в её работах. Она не боялась признавать свои страхи. Она умела думать, как зритель, умела встать на место других художников.

Он снова сел на пол и продолжил заниматься коллажем. Надо было бы завести собаку. Или кота. Чтобы хоть что-то рядом двигалось. Что-то гладить и пускать себе в постель.

Джарвис специально купил кровать поменьше, чтобы вмещаться на ней впритык. Это избавляло от искушения гладить пустую сторону кровати и что-то сочинять.

Терапевт ему сказала записывать свои фантазии. Джарвис не писал — они были слишком постыдные.

— Что мне с ними делать потом? Сборник составить?

— Можете выбросить. Так вы освободите от них голову.

Джарвис её не послушал, продал двуспальную кровать, купил маленькую, а освободившиеся пространство занял шкафом с книгами и дисками.

После той дискотеки, больше похожей на свидание, подстроенное Ларисой, Джарвису пришлось её провожать. Она жила в минутах сорока, но минут пятнадцать надо было пешком добираться до нужной остановки. Джарвис ещё решил проехать с ней на трамвае, потому что там «все время шляются какие-то подозрительные рожи».

Перед тем, как выйти из клуба, она написала что-то на салфетке и спрятала её себе в карман сумочки. Джарвис сначала решил, что ей бармен понравился, когда она писала. Но любопытство сдержал.

Сначала шли они молча, а потом она спросила:

— Глупый, наверное, вопрос, но вы любите музыку семидесятых? Или вы любите танцевать и это ваше постоянное место?

Она знала ответ, иначе она бы не пригласила его на танцы.

— Я люблю танцевать под музыку семидесятых. Но слушаю много чего. А вы её откуда знаете?

— Многие творческие люди слушают старую музыку. А вы знаете её из-за родителей?

Джарвис пожал плечами.

— Наверное. Я начал собирать кассеты и диски. И когда-то так сильно всем этим увлёкся, что хотел стать музыкантом.

— Что вам помешало?

Лариса убрала прядь за ухо.

— Голос у меня дурацкий, — ответил Джарвис. — Какой-то плоский. Типо «э-э-э-э». Не умел хорошо играть на гитаре, тренькал только. Мне никто не сказал, что голос можно поставить. А потом я увлёкся художниками.

— Вам всегда нравились художники? Вы с детства рисовали?

— Многие люди с детства рисуют, — улыбнулся Джарвис. — А художники мне понравились, когда я в секонд-хенде нашёл сборники картин Леонарда Да Винчи и Дали за смешную цену. Я решил окультуриться, купил, и через некоторое время захотел в музей. И так оно пошло-поехало.

— А кто ваш любимый художник?

— Много кто. Энди Уорхол, например.

— Вы на него немного похожи.

— Я не такой интересный, как он. Хотя когда-то хотел им стать. Хотел стать рок-звездой, и решил, что надо быть вторым Уорхолом. У Уорхола это неплохо получалось — быть рок-звездой.

— А почему?

— Почему у него неплохо получалось?

— Нет, почему вы хотели быть как он?

— Многие хотят стать известными.

— Но у вас должна быть другая причина.

— У меня смешная причина, — признался Джарвис. — Я не люблю заводить разговор. Я решил, что раз я стану знаменитым, то мне больше этого делать не придётся — ко мне будут первые подходить. И мне не придётся выдумывать темы.

— Мне кажется, такая цель более человечная, чем слава и деньги.

— Скорее, говорит о безнадёжности.

Они немного помолчали.

— А у вас какой любимый художник? — спросил он.

— Мне стиль барокко нравится, — сразу ответила Лариса. — Караваджо, Рубенс. И романтизм. И арт-нуво. В барокко картины были обязаны быть красивыми, при том иметь смысл. В романтизме это вернулось. А арт-нуво кажется очень близким. Будто он был совсем недавно. Смотришь — и не веришь, что ему больше ста лет.

— И при этом, вам нравится моя мазня, — усмехнулся Джарвис.

— Я люблю современное искусство, также, как и вы. Одно другому не мешает. Настоящие художники всегда будут яркими, будут выделяться, неважно, в каком жанре и времени. Говорю очевидное?

— Да, но вы продолжайте. Я все равно буду слушать.

В трамвае она села напротив него. Джарвис теперь понял — она это специально. Из окна на ее лицо падал свет города. Он же разглядывал её волосы.

— У вас должно быть интересная квартира, раз вам нравится Энди, — произнесла она.

— У меня очень маленькая квартира, —ответил Джарвис. — В ней нет ничего эксцентричного.

— Это может вам так кажется, — улыбнулась она.

Джарвис пожал плечами. Из вежливости (это он так себя уговаривал, на самом деле — из интереса), он спросил:

— Кем вы хотите быть? Почему пошли в университет?

Лариса отвлеклась от созерцания города, снова улыбнулась.

— Буду художницей. Хочу, чтобы обо мне написали статью.

— А потом? — вырвалось у Джарвиса.

— Что «потом»?

— Что будет после того, как о вас напишут статью?

— Сделаю так, чтобы написали ещё одну, — Лариса засмеялась. — Я люблю искусство. И люблю мечтать.

— Обо мне писали статьи, — сказал Джарвис. — Когда выставляешься, о тебе обязательно где-нибудь напишут.

— И как оно?

Джарвис развёл руками.

— Со мной не стали больше разговаривать. Прошло много лет, у меня уже не было амбиций, и у меня это, видимо, на лице было написано. Я стал преподавать, потому что мне нужно было куда-то деть свои знания и мысли. И на что жить.

— Вы думаете, я повторю вашу судьбу? — с полной серьёзностью спросила Лариса.

Джарвис поглядел в её лицо, в её глаза — в них играл интерес. Ей был интересен его ответ, ей был интересен он.

— Вы станете хорошей художницей, — ответил Джарвис. — А что вы будете с этим делать — я не знаю.

Лариса кивнула и задумалась. Джарвис глядел на дома и вывески. Лариса коротко рассмеялась.

— Я думала, вы мне скажете что-то вроде «мечтать не вредно», или что надо жить реальной жизнью, ни на что не надеяться.

— Неужели я оставляю впечатление циника? — удивился Джарвис.

— Не знаю. Вы выглядите так, что вы могли бы что угодно ответить.

— Многие художники живут так, как я. Но не все. Большинству все равно, где и как, главное творить. У кого-то хватает ресурсов стать известным. Кто-то становится известным непонятно почему. Кто-то остаётся неизвестным непонятно почему.

— Знаете, это прозвучит глупо, но иногда я чувствую себя странной. Меня так несколько раз назвали. Называли и смешной. Сначала я обижалась, а потом подумала — это знак. Это может быть знаком, что я чего-то добьюсь. Не каждый может похвастаться странностью. А вы… Почему вы стали художником? Только из-за того, что хотели с кем-то поговорить? — Лариса нагнулась к нему. — Вы говорили, что хотели стать известным, но не говорили, почему именно художником.

— Странных людей не бывает, бывают только дураки, которые считают других странным. Не обращайте внимания. А художником… Потому что ничего другого я не умею. А вы?

Лариса откинулась на спинку сиденья, посмотрела в окно.

— Я ценю искусство, и считаю это честью — что-то в него привнести, — сказала она. — Я этим живу. А вы живете?

— Мне ничего другого не остаётся. Энди Уорхолом я не стал. Жизнь у меня самая обыкновенная, знакомства тоже обыкновенные. Вот я и устраиваю всякие выставки.

— Я думаю, вы просто все время ищете собеседника. До сих пор.

Джарвис не ответил, лишь пожал плечами и отвернулся к окну.

Гостиная Джарвиса могла назваться «эксцентричной». Настольная лампа стояла на ногах от пластикового манекена, а под этой композицией находилось чёрное большое кресло, которое не выпускали лет пятьдесят. На полу — ковёр в черно-белую клеточку, журнальный столик был творением некого независимого плотника, а на стенах висела старинная журнальная реклама в рамках. Джарвис знал, что именно это место больше всего бы нравилось Ларисе. А существовало оно из-за любви Джарвиса к экономии и блошиным рынкам.

Джарвис сидел в кресле, пил чай и глядел на законченный коллаж, который он поставил у стены напротив. Он наклеил и нарисовал поверх неудачной композиции, и теперь посыл картины был слишком чётким — боль. Кривые линии, острые ножи, пистолеты, крики, взрывы, засохшие цветы, конечности, потрескавшиеся памятники отталкивались от свадебной фотографии в центре.

— Какая-то пошлятина, — вынес вердикт Джарвис. — И не покажешь никому.

Он отвернулся от картины и уставился в чашку. В чае отражалась лампа.

И подумал — не умею я так — о своей жизни. Все надо абстрактнее. Непонятнее, без контекста. А все потому, что тогда оно выглядит сложнее, глубже, чем я имею ввиду. Это все маскировка, игра. И когда я создаю что-то чисто свое, понятное мне, а потому и всем — то выходит дешевка, вздор.

Джарвис допил чай, встал и повернул коллаж к стене. Теперь на него глядел ничем не примечательный серый кусок картона. «В нем гораздо больше ценности. Можно его повесить — и сказать, вот оно. Начало всего. Нетронутое. И потому — совершенное, в своём естестве. Торжественность момента — он станет скоро искусством. Вот в этом идея, картина, — вздох, — Но скорее всего, так было сделано тысячу раз до меня».

Джарвис подошел к окну — там ничего не изменилось, те же немые звёзды. Поставил чашку на подоконник, открыл форточку. Стало ещё тише, чем было. Невыносимо. Он захлопнул окно.

Возможно, как во всех сказках, в двенадцать часов все превратится в тыкву. Вернётся на круги своя. Фонарь в окне. Полоски света на шкафу. И ему придётся утром встать и пойти в университет, и делать вид, что ничего не произошло. И происходить не будет. И уходить сразу в коридор на переменах. Избегать её, или терпеть. Лариса будет молча убеждать его, что они нужны друг другу, и доказывать своим существованием и глазами. Она будет молчать, конечно же. Она же все осознаёт. Она полна наивности, романтики, как все в её возрасте.

Ее чувства не будут вечными, как у многих молодых. Пострадает и отвлечется.

И не будет же Джарвис вечно болтаться в космосе.

На секунду Джарвису почудилось, что он оказался еще дальше от галактик. Он отвернулся, задёрнул штору, и отправился к холодильнику. Чашка осталась стоять на подоконнике.

Джарвис достал остатки пиццы и сковороду.

За обедом (или ужином) Джарвис читал книгу. Читал про барокко, хотя не очень любил классическое искусство. Оно ему всегда воспринималось помпезным и слишком драматичным. На картинах эмоции он предпочитал показывать не слишком явно. Но он читал, пытаясь понять художников, проникнуться их одержимостью к детали, найти что-то общее, а может, найти Ларису.

Углубившись в книги, Джарвис забывал о тишине.

— Моя остановка, — сказала Лариса и поднялась.

—О, — Джарвис привстал, чтобы пожать ей руку.

Вернее, он встал по другой причине. Порыв. Хотел выйти вместе с ней. Но опомнился.

Лариса подняла указательный палец, о чем-то вспомнив, и высунула сложённую салфетку из сумочки. Ещё мгновение поколебавшись, она всунула салфетку в протянутую руку Джарвиса.

— Там адрес того секонд-хенда, — произнесла она, и ласково заглянула Джарвису в лицо. Он замер. — И мой номер телефона. Если вам захочется найти собеседника. Я же… просто студентка, учусь у вас… Короче, до встречи.

Она внезапно густо покраснела, сжала на секунду его кулак, и выбежал из трамвая, не оглядываясь.

Джарвис поглядел на салфетку. Почерк у неё был детский, крупный, но понятный. В смятении, не зная, не разбираясь (отказываясь от того…), что чувствует, Джарвис засунул салфетку в нагрудный карман. Так меньше был шанс её потерять.

Джарвис вошел в комнату, равнодушно взглянул на раскрытые краски, и на кипу обрывков бумаг.

Салфетка все также находилась в кармане пиджака. Джарвис поглядел на стертые, но разборчивые буквы. Вздохнул, бросил салфетку на стол, и принялся убираться.

Его ещё не покинуло легкое разочарование в себе и ощущение потраченного времени. Возможно, из-за недостатка света, но во время уборки на него обрушилось чувство не то тоски, не то безразличия. «Дурацкий день. Дурацкая жизнь». Вынося мусор на кухню, он бросил взгляд на коллаж, все ещё стоявший у стены картоном вперёд.

Захлопнул ведро, вошел в комнату, повернул коллаж к себе. Отошёл, сощурился. Снял очки. Лучше работа не становилась.

Он поднял его, подошел к окну, резко раскрыл его. Случайно столкнул деревянную статуэтку в форме рыбы. Джарвис глядел в бесконечность. Вид не изменился. Не очень страшно — космос воспринимался ненастоящим. Джарвис вытянул руку, расслабил её. Она осталась висеть в воздухе. Джарвис решился.

Он выбросил коллаж в окно. Он не стал смотреть, как он уплывает прочь (наверняка к той планете с диском). Закрыл окно, задёрнул шторы. Забытая чашка повалилась на бок, руки едва успели её подхватить, холодные остатки чая пролились на ноги.

Джарвис зашёл в комнату, лёг на пол и уставился в потолок.

Теперь у него нет свадебной фотографии.

Однажды Лариса после лекции подошла к нему и нервно улыбнулась. Джарвис отвечать не стал. Кивнул, и продолжил собирать сумку.

— Вы говорили, что собираете музыкальные кассеты, — произнесла она, спрятав руки за спину.

— Да, собираю, — ответил Джарвис, затем подошел к доске и принялся её вытирать. — Порекомендовать что-то?

Лариса сняла рюкзак, вытащила бумажный свёрток, перевязанный леской и положила его на край стола. Джарвис оторопел, так и застыл с тряпкой в руках.

— Это вам, — глаза Ларисы сияли. — Это ничего не значит. Я просто увидела их, и вспомнила вас. Надеюсь, их у вас нет.

— Вы многим что-то дарите без всяких скрытых намерений?

Джарвис подошел к столу и развязал леску.

— Нет, просто легче их дарить, когда точно знаешь, что человеку нравится.

— Спасибо.

— Не за что, — Лариса ещё раз взглянула на него с теплотой, и, не дожидаясь, пока он их распакует, убежала.

Там было три кассеты. Одна довольно редкая от Talking Heads, какое-то африканское диско, а третья была без названия. Джарвис знал — она записала эту кассету сама. Догадался, как только услышал первую песню — она играла в танцевальном клубе, на их «свидании». Остальное было подобрано по её вкусу, но она тщательно искала то, что подходило бы и ему. В меру авангард, в меру танцевальное, и несколько общеизвестных хитов.

В итоге эту кассету Джарвис незаметно для себя слушал чаще всего.

Он хотел ей подарить в ответ книгу-сборник картин и редких эскизов Густава Клинта, но не решился. Они и так слишком часто встречались взглядами.

Джарвис поднялся, глянул на часы. Уже был поздний вечер. Взглянул в окно. Неизменно.

Джарвис поставил кассету «Ларисы» — он написал ее имя на наклейке.

Он поднял жалюзи, чтобы свет космоса проник в комнату. Достал из шкафа детскую диско-лампу. Прибавил громкость, и начал танцевать.

Это была одна из его причуд — танцевать в одиночку. Отчасти от того, что ему было нечего делать, отчасти от того, что он так и не привык делать зарядку. Его бывшая жена в первые годы жизни считала его привычку очаровательной. А потом — дурной.

Лариса бы танцевала вместе с ним. Возможно, всегда. Им бы было весело. Её бы не стесняла детская диско-лампа. Джарвис бы перестал считать свои танцы глупостью.

Если был бы достаточно смелым, чтоб танцевать с ней не закрыв глаза.

Он танцевал долго, в итоге освободившись от верхней одежды. Танцевал, пока не заболели ступни. Потом остановился, и закрыл лицо руками. И стоял так долго, пока кассета не закончилась. Он не любил темноту. Она давила.

На часах было двенадцать. В окне — космос.

Реальность ударила в глаза. Руки затряслись. Джарвис открыл окно, высунул голову. Космос оставался неизменным. Он побежал в ванную, открыл окно там. Звёзды. Бросился в гостиную, потом сразу на кухню. Везде были звёзды, пустой, далекий, и чужой космос. Джарвис был на грани паники.

Достал вилку, воткнул её в руку. За окном ничего не изменилось. Такая же ужасающая тишина.

Джарвис вернулся в комнату, закрыл жалюзи и сел на край кровати. Сна было ни в одном глазу. Полиции не позвонишь, он не знает, где находится. И как объяснить, заставить их приехать, если он грезит. Раньше он никогда не испытывал галлюцинаций.

Одиночество ощутилось особенно остро. Бывшая жена не возьмёт трубку, а друзья решат, что он шутит. Джарвис их понимал, он сам не мог себе поверить.

Он боялся оборачиваться к окну. От осознания того, что космос непостижимо огромный становилось душно, и голова кружилась.

Дрожащими пальцами Джарвис взял телефон. Набрал номер. На стёкла очков упало несколько слез. Джарвис лёг на бок. Ещё одна слеза упала на подушку.

Ему нужно было вернутся в реальность, убедиться в ней, и не впасть в полную панику.

Джарвис прижал телефон к уху, слушая гудки. Значит, телефон не выключила. Джарвис не мог поверить, что делает, но не мог отказаться. Он зажмурился, представил, что на шкафу — полоски света.

— Алло? Джарвис? — Лариса звучала напугано. — Что случилось?

— Я вас разбудил, Лариса? — тут Джарвис услышал, что его голос дрожит.

— Все в порядке, Джарвис, я не уснула, — её голос был спокойнее. — Что с вами?

— Я не мог не позвонить, Лариса. Я думал о… Позавчерашнем.

— Неужели? Ох, я не хотела вас беспокоить так… Вы что, плачете?

— Нет, я просто… Лежу, вот и голос такой, — Джарвис вытер глаза, почувствовал, как с носа соскользнули очки. — Я не беспокоился. Я хотел сказать, что вы… Что вы правы.

— В чем?

— В том, что вы мне сказали. И я… Я понял, что вы мне нужны. Я… На самом деле я не несчастен, как вы думаете.

— Я о вас так никогда не думала.

— Я надеюсь. У меня такая ситуация сейчас, что мне стало страшно. И я понял, что вы единственная, кому я могу позвонить, кто не будет задавать слишком много вопросов. А я осознал, что только вы меня понимаете. Я перейду в другой университет, я уже все придумал, — Джарвис говорил, не думая. — Я не буду вашим преподавателем, и никто нам ничего не скажет, мы будем вместе ходить на танцы… Я куплю другую кровать… Мы будем вместе рисовать, вместе танцевать, я покажу вам свои кассеты. Только… Я знаю, вам придётся меня терпеть. И я не смогу ходить с вами на вечеринки, и…

— Я ничего этого не прошу, Джарвис. Не прошу вас ходить на вечеринки.

— Я старше вас, что ваш родители могут сказать?

— Вы не настолько старше меня, Джарвис. Мне двадцать три года. И вы мне тоже нужны, Джарвис. Говорите со мной. Говорите, пока вам не станет легче. Я буду слушать.

За окном пронёсся мотоцикл.