Стужа за дверью

- Итак… - с тяжёлым вздохом я глянул сквозь оконное стекло хижины.

Снаружи истязающий ветер со свистом злорадного палача наметает всё новые и новые сугробы, покрывая слоем колкой ледяной пыли уже образовавшуюся уплотнённую корку наста. Снег сквозь пургу поблёскивал в слабых вальяжных лучах ехидно улыбающегося месяца.

Они на пару с метелью будто бы измывались надо мной. Тюремщик, что озлобленно хлещет плетью и тот, кто любит просто смотреть за пытками. Садист-наблюдатель, не ведающей пощады и жаждущий каждый раз всё новых истязаний и ухищрений. И не было этому ни конца, ни края… Бесконечный свист, то затихающий, то вновь обволакивающий всё естество хладным потусторонним воем, пронизывая до костей. Ещё и под хруст вокруг, будто дикий зверь обхаживает постройку, кружа и преследуя понравившийся запах, клацая пастью, скребя когтями, будто вырезает стародавние руны смерти, предрекая беду.

Нужно было согреться. Согреться, во что бы то ни стало, иначе стужа меня поглотит исполинским чудовищем. Я отпрянул подальше, будто опасался, что глазами могу столкнуться с тем, что хрустит за окном. Уже даже не знал, настом ли в сугробах или костьми тех, кого занесло и кем удалось им сегодня полакомиться.

За входной дверью что-то опять громыхнуло. Как, если бы кто-то с разбегу пытался ворваться сюда, запрыгивая на порог. Каждый раз вздрагиваю и опасаюсь, что дощатая конструкция просто не выдержит. Её металлическая окантовка выглядит ненадёжной, железо вот-вот погнётся, а выкрашенная в густо-серый, оловянный такой тон, древесина лопнет, как мыльный пузырь.

Тёмная опустевшая хижина навевала сонмы воспоминаний. Скрипучая кровать, на которой весело прыгала ребятня. Покосившаяся полка, рухнувшая сама собой от ветхости. Олений бюст, потрёпанный временем, так что и шерсть частично осыпалась, и один вставной глаз делся невесть куда. Да и левый рог был отломан, словно по нему кто-то молотком заехал. Кто-то высокий, под три метра ростом, это ж как же достать-то до туда надо было…

Всегда ненавидел это чучело. Отец пристрелил зверя и сделал вот это. Назвал «Отто». Это, что в голове должно быть, чтобы чучело оленя прозвать Отто?! Всегда казалось, что оно жаждет мести за то, что с ним сотворил надменно царствующий в распростёртой природе человек. Будто дух создания не упокоился, и однажды бюст сам по себе придёт в движение. Вышагает из стены на призрачных или костяных ногах, набросится на нас, сдирая кожу и вгрызаясь в кости... Как же давно я не посещал этот домик в горах. И сколько мы уже здесь торчим?

- Погода портится, - зачем-то бросил я вслух, ещё раз метнув взор на окно.

Будто даже не я, а велюровый женский голос супруги из воспоминаний, зазвучавший в ушах. Вильма это место любила куда больше. Здесь мы вдали ото всех отдыхали в медовый месяц. Недалеко катались на лыжах по молодости, так и познакомились. Я выпендривался, делая трюки, пока ногу себе не сломал, покатившись кубарем и ударившись об ель. А насмехавшаяся кокетливая девчонка не сжалилась и не потащила меня буквально на себе до медпункта.

Сейчас метёт так, что тот домик, должно быть, уже занесён и сам обратился сугробом. Километра три между нами, не меньше. Но мне помощь лекаря и не нужна. Мне б скорее прачку или даже банщика, грязь с рук всё никак не отмывается. Уже и у огня нагревал ведро и в ледяной воде отмачивал, превозмогая колкую боль. Холод ужасен и беспощаден. Он просто выгрызает тебя снаружи и запускает под кожу свои спирали пронзающих игл, обрастая всё новыми и новыми колючками, будто ствол ежевики. Пока все клеточки твоего тела не начнут изнывать.

Как могут находиться вообще люди, предпочитающие холод адской жаре. Там ты хотя бы можешь обмахиваться веером, а что спасёт на морозе? Когда уже ни шапка, ни куртка, ни брюки тебе не помощник. Самая страшная смерть – постепенно замерзать, сквозь боль, теряя чувствительность и разрушаясь, словно рыхлая небрежно слепленная фигурка.

Руки сами вернулись к поленьям, небрежно разбросанным всюду по полу. Почему? Чтобы не выходить наружу, видимо. Не помню, чтобы столько дров сюда заносил. Но должно же быть объяснение. Повсюду щепки, палки, чурки, головешки… Пламя камина жрало их как-то нехотя, а я опять взглянул на ладони. Вот словно кидал не поленья, а уголь. Или дрова были измазаны мазутом. Но новый шквал обрушивающегося ветра, стучащего в окна с агрессией морозными кулаками, напоминал только об одном – надо согреться, придти в себя, во что бы то ни стало.

Дверь снова со звериным рыком грозилась свалиться с петель. Удар. Ещё один, с большим напором. Скрежет зубов за засовом, сдирающие стружку орлиные когти на пороге, скрип с перестукиванием шипов и рогов о крыльцо. Но в тепло он не ринется. Невозможно! Надо было сохранить себя и попробовать всё вернуть. По частям, по осколкам памяти, по кусучим воспоминаниям, выселяя из себя неуверенность, страх и приступы паники.

Мы приехали на зимние каникулы детей, чтобы отдохнуть от городской суеты, вспомнить молодость, покататься на лыжах. Возня с генератором, поиск свечей, колка дров, немало труда с лопатой, чтобы со всех сторон очистить от снега старую бревенчатую хижину. Сейчас так уже не строят, слишком дорого. Не выгодно.

Раньше делали вот именно так – на века. А сейчас, и это касается всего – телевизоров, стиральных машин, кладки стен дома, - делают так, чтобы снова и снова к ним обращались, когда требуется что-нибудь залатать, починить, обновить. Лишь бы только заработать, халтура на халтуре. Всё изнашиваемое, недолговечное. Как же человеческая жадность раскинула эти крылья порока, что нажива на нуждах стала важнее любви к людям?

Та же сантехника, с которой я работаю. Меняю на комплектующие, прекрасно зная срок их износа. И ничего не могу с этим поделать. Я не завод, который мог бы делать качественнее. Да, в пять раз дороже, но чтобы возня с трубами коснулась уже моих внуков, и раз в жизни, а не вернулась новыми проблемами через пять-десять лет после ремонта! Нет, злится нельзя, ни к чему… Начинаю лишь метаться, как зверь, из стороны в сторону.

Ещё тепла! Ещё дров в огонь, чтобы защититься от зла. Оно пытается вскружить мне голову, запутать, подавить воспоминания. Но оно не пройдёт сюда, как бы ни пыталось. Правда, звериный лязг с новой попыткой выломать дверь резко поубавил мою самоуверенность.

Я просто застыл и наблюдал, как от удара подрагивает спаянная кованым железом древесина, осыпая пыль, запуская сюда снежную крошку сквозь открывающиеся верхние и нижние щели, роняя потрескавшуюся краску, будто стремясь сбросить этот надуманный серый «покров» ради естественного оттенка.

Засов дребезжит, доски вздрагивают в унисон с моим телом. Эта дверь не должна быть открыта, иначе конец абсолютно всему! Оно ненавидит тепло. Я знаю и чувствую это, не в состоянии объяснить. Это наитие, которое побуждает к действию, позволяя не рыдать в грязные ладони и не сидеть, сложа руки. Едё головешек в камин, больше дров, жарче пламя!

Воющая снаружи вьюга осыпает дом так, словно сам он уже начинает дрожать. Но не от холода. От страха того, что хрустит за окном. От поступей тяжких звериных копыт, от скрежета колышущихся наростов, от скрипа зубов друг о друга на бесчисленных челюстях, пронзая холодный воздух искорёженным звуком, как если б мелом скребли по доске.

Надо преодолеть этот натиск. Всё ведь ещё не поздно исправить? Колышутся занавески, в которых, имитируя фасон платья, в шутку закутывалась Вильма. Ходит ходуном кровать, ерзая ножками по дощатому полу. Она так пружинит, на ней так любили скакать близнецы. Тоже вещь «старой закалки», стоит тут несколько поколений, а всё, как новенькая. И она всегда была такой скрипучей, дело не в этом… Задорный смех Ноэля и Сикстена оглушительно гудящим поездом прорывался сквозь омуты памяти, рассыпаясь перезвоном маленьких колокольчиков.

И оттого сильнее рвался сюда чудовищный зверь. С грохотом, с настоящей природной лавиной, с разбегом и яростью, каждый раз громче и громче! Будто там не метель, а гроза с раскатами грома. Хочется прямо-таки взять метлу, скинув вязанку прутьев, оставить лишь черенок и бить им об пол, изображая бородатого мага с воплями «Ты не пройдёшь!».

А ведь надо сделать всё, что б эта тварь сюда не проникла. Я впервые ощутил её… несколько дней назад, да? Сколько уже минуло времени с тех пор? Бродил по лесу, причём на протоптанных тропах. Смятый снег под ногами, обычная неспешная пробежка на свежем воздухе. Да и день был ясным и солнечным, снег отражал яркий свет, поигрывая бриллиантовой поверхностью, ничего не предвещало беды.

И тут слева средь сосен пригнувшийся силуэт. Такой белёсый, высокий, но сгорбленный, хватающийся за стволы длиннющими пальцами… или когтями? Краем глаза было не разглядеть. Лишь миг оно пятилось на вогнутых назад коленях, дабы затеряться среди деревьев. Нечто двуногое, но весьма отдалённо и очень условно похожее на человека.

Я судорожно посмотрел туда, но уже ничего не увидел. Сердце билось так, что хотело изнутри пробить рёбра. Мороз по крови разнёсся такой, как если б я упал в гулкий колодец с ледяной водой. Кусачий ветер горстью колкого снега обдал по лицу, приводя меня в чувство. Наверное, показалось. И тощие голые ноги, изогнутые противоестественным образом. И крупная туша с такой косматой вытянутой головой, будто кабан или даже рептилия, обрамлённой копной чёрных волос или даже торчащих у шеи и плеч перьев. Перепугался я тогда не на шутку, но ведь таких существ просто не водится!

Был бы какой бурый сасквоч, я б, может, даже не удивился. Вернулся б домой, глотнул крепкого виски, осознавая, что все эти повёрнутые криптозоологи были правы, собрал детей, жену и убрался б в тот же миг отсюда. Зачем испытывать судьбу? А когда вы замечаете то, что просто не должно существовать и не имеет права быть в этой реальности, вы, конечно же, протрёте глаза, может даже от нахлынувших слёз неистового ночного кошмара, и попробуйте сбросить эту пелену морока, решив, что вам показалось. Игра света и тени плюс слишком расшатанное поп-культурой воображение.

Отец учил меня, что все лесные звери боятся человека. Но это… Оно не удрало от меня, оно будто преследовало. Я продолжил пробежку, пытаясь развеяться, и буквально слышал, как трещит наст где-то в глуши по левую руку. Как оно шастает там, издевательски останавливаясь каждый раз, когда я сам тормозил, дабы прислушаться.

А потом, уже у дома, нагнувшись за топором для колки дров, я ощутил буквально над ухом его зловонное леденящее дыхание. Звук переплетений копошащихся языков в его мерзостной пасти. Гниль смрад, нити мхов, нотки плесени и старых опавших листьев. Что-то лесное, узнаваемое, с лёгкой горчинкой хвои, но преимущественно истошный запах разлагающейся плоти.

Я тут же вскочил и завертелся на месте, но никого вокруг не было. Только хруст наста где-то за деревьями, за спиной. И не так, как если б кто-то удирал, разыграв меня, а опять, словно нечто там пятился, аккуратно скребя по коре и перебирая лапами, таясь за деревьями.

Вильма тогда ещё так пошутила… ужасно… Сказала мне за столом, что я завился бледный, будто покойник. Разве можно так говорить близким людям? Как молоко, как снеговик, как белый медведь, разве не с чем сравнить эту бледность? Отчего «как покойник» то? Спасибо хоть, не «как вампир», пришедший высосать всю из них кровь вместе с душой. Дети дурачились, им не по душе некоторая еда, что мы с собой взяли. Метали горошек и фрикадельки, разыгрывая взятие Карфагена катапультами Сципиона, ныли про брокколи, вся эта старая шарманка.

С мясным и рыбным ужином проблем нет – бифштексы, пальты, биточки, котлеты с брусничным вареньем, сельдь, квашеная салака, гравлакс из лосося на аперитив закуской – это всё они за милую душу едят, хусманскост почти весь одобряют. Но обед… гороховый суп, фасолевый, из индейки, луковый с картофельными клёцками «кропкакор» с начинкой из лука и свинины – всё им не по нраву. И гарнир, что пюре, что овощное рагу, что фрикадельки со всей подачей – это вот превращается в какой-то цирк на застолье. В гостях даже стыдно за них, уже ж взрослые парни, в школу пошли, а всё куксятся, вредничают, ноют: то не хочу, это не буду… Никаких сил моих нет!

Гулкий удар под натиском потустороннего рыка и аккомпанемент злющей метели опять возвращают к реальности. Незнамо зачем, я рванул к этой двери и просто встал, обезумев от тесного переплетения страха и гнева. Руки сжаты в кулак, что ногти готовы проткнуть кожу у запястной складки.

- Верни их! Верни мою жизнь! Верни мне семью, чёртово отродье! – кричал я в сторону грохота, боясь даже представить, что там, снаружи.

Попытки быть сильным и смелым не получаются. Тело трясётся от осознания неминуемого конца. Сколько ни подкладывай дров – они рано или поздно закончатся. А потом-то что? Мебель? Ткани, половые доски, всё, что горит. Даже чучело оленя, оно же явно там чем-то набито. Оглядываясь на него, не покидало ощущение, что и он сейчас одним своим искусственным глазом косится прям на меня. Будто зомби, готовый вцепиться в макушку и грызть череп до самых мозгов. Тут бы рассудок сохранить вообще, когда кругом эти мерзости! И чем подпирать дверь, если всё уйдёт на растопку?!

Когда недавно под вечер я ощутил явный скрежет когтей о стену дома, мы сразу же затаились. Держались вместе, оберегали друг друга… Что же пошло не так? Где-то было ружьё, я же помню, как поднимался за ним на чердак. Где оно, чёрт побери? Последние часы или даже дни просто стёрлись из памяти. Остались инстинкты – согреваться, забаррикадироваться, выживать любой ценой. Только так их, возможно, ещё как-то удастся спасти. Дождаться рассвета, согреваться и держать огонь, который оно ненавидит.

А эта дверь всё не оставляет в покое. За ней и волчий вой, и кабаний визг, сплочённые вместе. Медвежий рык, брачный олений зов и что-то ещё… такое утробное, древнее, словно рёв мамонта. Звуки немыслимой какофонии вместо природной естественной красоты. И опять крепкий удар, который ничего не предвещало. Ни приближающегося звука, ни топота с разбега, ни прыжка на крыльце, а будто бестелесная тварь призрачным скопом всё продолжает долбиться, дабы явить свою безудержную армию холода!

- Что тебе нужно?! Оставь же меня наконец-то в покое! – крикнул я, как отчаянный Гасдрубал, которого вместе с оставшимися консулами, последними карфагенскими патриотам, римляне морили голодом, пока те укрывались при осаде в последнем оплоте – цитадели Бирса до тех пор, пока сами, обезумев, её не подожгли вместе с собой…

Неужели и меня это ждёт? Генератор давно не работает, весь свет в комнате идёт лишь от свечей и камина. Это ли выход отсюда? Гореть, словно факел? Уничтожить себя, лишь бы не достаться ему, как жена и сыновья? Я хочу их назад, я требую! Не могу я смириться с утратой! Должен быть способ разрушить его безумства, хоть какой-нибудь вариант победить и вернуть всё назад, чтобы снова из-за туч вышло солнце, а метель со снежной армией просто утихла, открыв нам дорогу!

Я слышу её… Пятясь, подобно тому существу, сквозь треск головешек под ногами, я развернулся к окну и увидел, как в свете рогатого месяца сатанинским маршем проходят мимо немыслимые древние гиганты. Вышагивают, как в моём воображении должно было однажды ворваться к нам истлевшее чучело. Похожие на оленей, сотканные из разлагающихся трупов зверей, с торчащими костями, выглядывающими черепушками, наростами звериных рогов, словно разбросанными по исполинскому туловищу язвами мха или грибной плесени…

Они трубят на луну, задирая колышущиеся обвисшими лоскутами кожи мясистые шеи, но издают свой рёв не из горла, не из сросшихся черепов, а откуда-то со спины. Словно там, сверху, у них вместо позвоночника меж лопаток зияет впалой полостью зубастая пасть с нестерпимой жаждой крови. И они движутся, гонимые щупальцами слизистых сухожилий, что оплетают их части в пульсирующее единое месиво. Безобразный гибрид, чудовищная мозаика из расчленённых животных.

А вокруг дома ритуальной пляской уже бродят «они». Эти сгорбленные промёрзшие мертвецы. Эти голые гули с обратными коленями, звериными стопами и вытянутыми черепами под косматой чёрной гривой, насыпью лёгшей на крепкие плечи и опускаясь порослью кучерявой свалявшейся шерсти вдоль спины. Одновременно худые и крепкие. Совершенно противоестественные создания, давным-давно бы окоченевшие, если б повиновались законам природы.

Всё вокруг, будто выцветшее, как в чёрно-белом кино. Даже месяц из желтозубой насмешки обратился в наточенный серебряный серп – ритуальное орудие безжалостных жертвоприношений. Ночь и снег – вот и всё, что осталось от мира вокруг. Зима царствовала посреди тьмы, а та так и не думала кончаться. С той самой поры, что мы здесь засели, так и не было ни единого рассвета. А теперь и вовсе погасла последняя надежда на него вместе с тем, как мерзостный ветер с ехидством задул все зажженные свечи. Теперь только вой обезумевших гибридов и примитивные хороводы голых туловищ древнего культа.

Но они – дети чудовищного злого духа. Отца всех метелей и ледяного ветра. Той стужи, что таится за дверью. Я развернулся и просто увидел его в открытом проёме. Шаг за шагом, потеряв свой рассудок, я подходил и дивился, как же такое возможно. А они плясали вокруг хижины, переступая ногами в сугробах, и чествовали его. Персонифицированная вьюга, обретшая облик. Метель и буран, воплощённые адским помутневшим сознанием.

Тьма с уродливыми очертаниями и горящими глазницами многостворчатого черепа, едва обтянутого постоянно подвижными тёмными тканями сгнивающей плоти. Будто исполин в мерзких лохмотьях, с открытой грудной клеткой, являющейся ещё одним ртом, где изогнутые заострённые зубы давно сменили привычные рёбра, став подвижным орудием гадостной пытки.

Широкий, нескладный, подобный кентавру, стоящий вытянутым истерзанным туловищем у меня на пороге на четырёх тяжеленных копытах, готовых дробить черепа беззащитным связанным жертвам кровавых культов коренных индейцев. От покрытых не то шерстью, не то перьями, не то даже жухлой листвой, а то и всем сразу, плеч исходили четыре когтистые лапы. Определённо звериные, весьма мускулистые, с наростами грубых шипов, напоминавших скорее торчащие от страшных переломов кости, пронзавшие эту вязкую кожу с пучками чёрного меха.

Голова или то, что пыталось на неё походить, словно состояла из нескольких, прорывающихся из гнилой пульсирующей плоти черепов. Вытянутые, напоминающие больше всего оленьи, но с такими крючковатыми зубами по всей поверхности нижнего и верхнего нёба, что сразу становилось понятно – зверей таких нет и быть просто не может.

И оно не отсекло мне голову разом. А показало испещрённую лабиринтом непонятных мне символов одну из своих ладоней, просто выставив её почти приветственным жестом. Это сравнимо с бороздками на человеческой коже, но больше похоже на те самые «круги на полях». Неимоверной симметрии круговороты диких спиралей, колец, перекрученных знаков средь линий и полусферических кратеров-выемок идеальной формы. Зрелище, будоражащие своей геометрией похлеще закономерностей великих египетских пирамид.

Абсурдная тварь просто стояла, демонстрируя мне их, как будто я какой-то учёный, способный понять и разгадать этот шифр. Но я, не ведая, что творю, протянул свою руку напротив и прикоснулся к его массивной чёрной ладони, как какому-то ледяному промёрзшему обелиску давно позабытых и стёртых эпох.

Но ощутил я отнюдь не бороздки рисунка в отголосках допотопных цивилизаций, и не звериную гладкую кожу, какой ладонь мне казалась на вид, немного напоминая, например, лапу гориллы. Даже не боль, если б оттуда вдруг выскочили иглы, колючки и пульсирующие алчные присоски, высасывающие из меня жизненные соки. А чувство ровной поверхности холодного листового стекла… старинного зеркала…

Коварный рассудок вернулся, прожигая холодом от головы по всем нервам, как будто озарение можно было физически ощутить импульсом мозга. Это был бьющий наотмашь с оттяжкой электрический разряд нестерпимой пыточной боли, столь сдавливающий демонической хваткой горло, что не было сил ни дышать, ни истошно кричать. Оно наградило меня подавленной памятью, выкорчёвывая мозаичную картину случившегося, выскребая вместе с ними из черепной коробки последние остатки человечности и забирая себе на душераздирающую вакханалию клокочущего и хлюпающего пиршества.

Я опять взглянул на собственные ладони. Вместо угольной грязи лишь въевшаяся спёкшаяся кровь. Руки тряслись, а глаза судорожно принялись слезиться, мешая обзору. Хотелось, чтобы ворвалась метель и заморозила их. Навсегда, насовсем, чтобы никогда не видеть то, что мне пришлось узреть. Но я понял, почему мир вокруг чёрно-белый. Это было «ночное зрение», как у ряда животных. Свечи давно погасли, камин не горел. В хижине должна быть кромешная тьма, но я отчётливо видел всё, хоть и не должен был.

Никаких головешек, поленьев и дров… Только обглоданные дочиста людские кости. Изгрызенные, обсосанные с диким остервенением, словно лакомства прекрасней никогда не существовало. Вся кровать в ошмётках человеческой кожи. Волосы, ногти, безумное месиво разлагающихся тканей, того самого тошнотворного запаха, проткнутого ароматом всей утвари от смолистой древесины и воска свечей до еловых веток и шишек, принесённых детьми с улицы.

Вильма, Ноель, Сикстен! Боже правый, нет! Нет, не может быть… Я шагнул к перемешанным останками, разводя руками, роняя слёзы на пол и едва не падая на колени. Голова, отрицая увиденное, моталась сама по себе, не готовая сфокусироваться на этом зрелище каннибальского пиршества.

Эти легенды о духе Вендиго, вселяющегося в человека и заставляющего убивать своих близких… Разве могут нелепые сказки индейцев быть правдой? Здешние племена звали бога злобной зимы и приносящего буран неба Итхагуа или Итаква. Воспоминания адской жестокости пронизывали вместе с ворвавшимися ветрами.

Эти глаза, которые наивно умоляли пощадить, а я выдавливал их обезумевшими крепкими пальцами. Эти вопящие рты, как мне казалось, бормотавшие какие-то древние паскудные заклинания: «Ши ба ихну йа тагве Итхагуа! Вен ди готх! Вент дхи готх…», а я разрывал их челюсти, дабы они заткнулись, ломая кости и вырывая зубы из дёсен, пожирая обвисшие языки под алым соусом. Эти хрупкие шеи, что так легко ломались и так податливо раскрывались ногтями, обагрив всё пространство свежей и ещё тёплой кровью… И как же хотелось её лакать, как хотелось вгрызаться и поглощать их мясо, ещё и ещё, снова и снова, каждый укус заставлял всё сильнее терять рассудок, стирать происходящее из памяти, постыдно пряча за той самой дверью, и придаваться запретному неистовству, как верховному сокровенному таинству бытия. Сладкая человечина! Вкуснее всех блюд на свете!

- Итак… уа… - слетело с губ, которые я уже толком даже не ощущал.

Вспомнилось, как не запотевали стёкла от моего давно мёртвого дыхания, как скрипнул под ногами переломанный дробовик среди костей, которым я сквозь рот раздробил себе череп, став вечным заложником этого места и его злобного зловонного владыки.

Что ж я наделал… Лучше было бы сжечь себя, сгореть с гордым видом, не зная ответов на терзающие жестокие вопросы! Я так боялся отчаяния, на дно которого замертво и рухнул, разбившись окровавленными осколками прежней жизни. Я, как трусливый Гасдрубал зачем-то лишь оттягивал собственную агонию и держался до конца, до последнего, пока не угасла всякая надежда, а зверская реальность не поглотила меня с головой. Дверь всегда была открыта. Я просто позволил ей сдерживать память на время…

А теперь я, подобный тем пляшущим гулям, гибридам кабана, ящерицы и человека, которые тоже когда-то были людьми, пока не подхватили этот «вирус» личного разрушения и деградации - вселившегося духа Вендиго, бога Итаквы. И теперь они с обтянутыми бледной кожей костями, утратив разум и пожрав всех родных, воспевают хвалу единственному древнему богу, погрузившему всё вокруг в объятия зимы. Помпезно марширующему под песнь изнывающей вьюги со своим воинством отчаянных замерзающих слуг. Иногда стоит просто смириться с судьбой, а не требовать все ответы. Они могут оказаться куда хуже самых страшных фантазий. Лучше сгинуть в неведении, чем сойти с ума от увиденного.