Стылый холод

Слово «зачистка» Андрей Лесников впервые услышал по телевизору, ещё школьником. Тогда, во время чеченских кампаний, оно звучало отстранённо и технично, как «санация» или «дезинфекция». Потом были учебники в Новосибирском училище — схемы, стрелочки, тактические обозначения. Война на бумаге была чистой, почти элегантной игрой. Настоящую он узнал в Мариуполе. Прочувствовал вживую своей спиной, сведённой в тугой, ноющий узел под бронежилетом, и плечом, распухшим от постоянной отдачи АК-74М. Но хуже физической нагрузки была нагрузка нервная. То самое ожидание, когда каждый мускул напряжён, а в голове пульсирует одна мысль: «Откуда?» Откуда прилетят твои «девять грамм». В такие минуты он ловил себя на постыдной, корявой мысли: завидуешь раненым. Не тяжелораненым, а тем, кто с «мягким» ранением — в мякоть бедра или плечо. Месяц в госпитале, чистая постель, тишина. Потом он стряхивал эту мысль, как стряхивал с ремня гильзы.

Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Посреди грохота, прижимаясь к стене в ожидании очереди, он мог с фотографической ясностью вспомнить запах кофе из кофемашины в училищной столовой. Сладковатый, тёплый, безопасный запах. Или ощущение начищенных до зеркального блеска парадных ботинок, в которых он когда-то топал по плацу, и которые давили на ноющую подъёмную мышцу. Эти воспоминания накатывали внезапно и бесцеремонно, как измена. Они не приносили утешения — они обнажали пропасть между тем миром и этим. В том мире были свои проблемы: сдать экзамен, не опоздать, поссориться с невестой. Здесь же не было проблем. Здесь были состояния: жив, ранен, мёртв. И это упрощение сводило с ума больше, чем любой обстрел. Он ненавидел свою память. Она делала его уязвимым, как открытый бронежилет.

Мариуполь был не городом, а ландшафтом после битвы титанов. Советские панельные дома, обугленные с одной стороны, напоминали гигантские, погасшие костры. Слепые глазницы окон зияли. По улицам носились одичавшие собаки, а по небу, как предвестники конца, кружили невозмутимые вороны. Идиотским, издевательским пятном на фоне этого пейзажа висел невредимый баннер «Маріуполь це Україна». Никому не было дела ни до него, ни до того, что когда-то здесь ловили осетров. Прошлое кончилось. Остался только запах: сладковато-приторный душок гниющей картошки из развороченных погребов, смешанный с гарью и едкой, невыветриваемой вонью разлагающейся плоти, которую солдаты цинично называли «ароматом весны 2022-го».

Работа была адской. Не стрельба — на стрельбище отдача автомата была сносной. А вот прострочить из него полдня на операции, когда каждый нерв был струной, — плечо потом немело насквозь. Основная нагрузка — не боевая, а физическая. Десяток килограмм бронежилета, ещё столько же — боекомплект, шлем, разгрузка. Икроножные мышцы после двух дней такой работы набухали и болели, словно их накачали свинцом. И постоянное чувство абсурда: и с этой стороны воюют славяне, и с той. И тут кавказцы, и там. У этих война в крови. Андрей слушал, как ветераны первой чеченской, теперь воевавшие в ополчении ДНР, рассказывали о «нюхе» старых горцев на врага. Животном чутье, не поддающемся никаким уставам.

Его рота была своей, простой: в основном ребята с Кубани, контрактники, уже обстрелянные. Старшина Сергей Никитин из Ростова-на-Дону, бывалый и циничный, как сапог, прошедший три кампании. Марат-татарин из Бугульмы, спокойный и меткий. И другие — такие же, как он, призванные из запаса офицеры и солдаты срочной службы, ещё не утратившие растерянности в глазах.

Как-то на привале Андрей увидел старого пса. Рыжего, тощего дворнягу. Пёс сидел посреди улицы на брошенном диване, вытащенном кем-то из разрушенного дома, и смотрел в одну точку. Не на солдат, не на технику. Просто в пустоту. Он не боялся разрывов, не искал еды. Он просто сидел на своём диване посреди войны, как последний страж исчезнувшей, частной, спокойной домашней жизни. Андрей смотрел на него и понимал, что этот пёс сейчас больше человек, чем все они вместе взятые. У того пса ещё было что-то своё. У них — только чужая воля и приказы.

Сергей редко говорил о доме. Но как-то раз, деля трофейный шоколад, он вдруг сказал, глядя куда-то поверх голов:

— У меня там... сын. Семь лет. Аутист.

Он сказал это так же буднично, как докладывал о расходе патронов. Марат перестал жевать. Андрей молчал.

— Он... он не говорит. Но когда я уезжал, — Сергей сделал паузу, разминая в пальцах плитку, — он подошёл и положил голову мне на плечо. Просто так. Впервые.

Он замолчал, резко отломил кусок шоколада и сунул себе в рот, словно желая заткнуть эту вырвавшуюся наружу щель в броне.

— Так что, командир, — продолжил он уже своим обычным, хриплым тоном, — мне отсюда выйти надо. Любой ценой. А ты со своей... задумчивостью мне эту цену увеличиваешь. Понял? Я не до благородных дуростей. Я — до дома.

Этот короткий монолог объяснял всё: его прагматизм, его ярость на «думающих». Он не просто выживал. Он должен был выжить. Для того, кому он однажды был нужен просто как тихая опора для головы.

Именно Сергей окликнул его утром, когда они подходили к обгорелой девятиэтажке №88 на улице Архипа Куинджи.

— Командир, стой! Куда прешь?

Андрей обернулся, прижимаясь к стене подъезда. Со второго или третьего этажа короткими, хриплыми очередями бил крупнокалиберный пулемёт. Баритональный кашель НСВ «Утёс» — звук, который не спутаешь ни с чем. Афганская классика.

— Наверх. С тыла возьмем, — крикнул Андрей, поднимаясь по белой бетонной лестнице, заваленной штукатуркой и осколками стекла, хрустевшими под ботинками с таким чистым, бытовым звуком, что это казалось кощунством.

— Там гадюшник! — Сергей вбежал в подъезд, за ним мелькнули фигуры Марата и других бойцов, прикрывавших вход. — Его уже засекли! Сейчас наша арта или миномёт накроют. Погоди!

— Какой миномёт? Где? — Андрей не остановился.

— Будет! Не на поезд же ты опаздываешь!

В этот момент с улицы донесся знакомый, полный угрозы звук — сухое, механическое щёлканье и хлопок установки АГС-17 «Пламя». Автоматический гранатомёт.

— В подвал! — рявкнул Сергей, уже отскакивая от входа, куда тут же шлёпнулась пулемётная очередь, отбивая куски бетона.

Андрей нырнул за ним в чёрный провал. Пахло плесенью, кошачьей мочой и кислым запахом испорченной «мивины». Последовала серия глухих, раздирающих воздух разрывов где-то наверху. Грохот, звон падающего стекла, затем — давящая, звенящая тишина.

— Всё. Котёнку капец, — прошептал Сергей, поднимаясь. Перед заходом в здание он, как всегда, поправил потёртый брелок на молнии разгрузки — фигурку пса из дешёвого сплава. Никто не спрашивал, откуда. — Выходим.

— Стой, — Андрей замер, прислушиваясь. — Там кто-то есть.

Из темноты, из-под груды обрушенных плит и арматуры, похожей на скелет исполинского зверя, донесся шорох. Потом слабый стон.

— Кидай гранату, и дело с концом, — без выражения сказал Сергей. — Некогда нам бандеровских ВСУшек пасти.

— Баба, кажется… Или ребёнок, — Андрей снял с предохранителя автомат. — Эй! Есть кто живой?

Тишина.

— Выходи! Считаю до трёх!

— Ребёнок тут… — послышался хриплый, сорванный голос. Мужской. С характерным мягким «г». Украинский.

— Выводи его! Вперёд себя!

— Не могу… Застрял он.

— А ты кто? — Андрей сделал шаг вперёд, щурясь в темноту. — Гражданский?

— Какая разница? — буркнул Сергей, наводя ствол в сторону голоса. — Руки за голову и вон, в комендатуре разберутся.

Из-под нависшей плиты, словно из норы, выглянуло веснушчатое, в пыли и саже лицо. Короткий жёлтый «ёжик» волос. Глаза, широко открытые в темноте.

— Помогите мальца вытащить… — произнёс он, и в этом «памагить» было столько усталого отчаяния, что оно звучало не как просьба, а как констатация.

— Руки на затылок и вылазь! Мы сами вытащим! — приказал Андрей.

— Хотел бы стрелять — стрелял бы, а не голову подставлял.

— Плечи покажи! В форме?

Голова исчезла. Через мгновение донеслось:

— В форме.

— Ну вот, сука, — беззлобно выдохнул Сергей.

— Ладно, Серёга, прикрой. Я гляну.

— Ты сдурел, командир? Он же…

— Он не боится вылезти — я должен бояться? — Андрей перехватил автомат. — Эй! Скажи малому, пусть голос подаст.

Молчание.

— Слышишь? Пусть крикнет!

— Який крик… — донеслось из-под плит. — Он шептать боится.

Андрей резко двинулся вглубь подвала. Сергей со вздохом занял позицию у входа. Луч фонарика выхватил из мрака фигуру в камуфляже «digital flora», прижатую к бетонной груде. Широкие погоны мастера-сержанта ВСУ. На его шее, над воротником, блестела тонкая цепочка с закопчённым крестиком. Рядом, в ловушке из арматуры, сидел, прижав колени к подбородку, маленький мальчик. Он не плакал. Просто смотрел куда-то внутрь себя большими, ничего не выражающими глазами.

— Вытаскивай его, — сказал Андрей, удерживая сержанта на прицеле.

— Як? — сержант хрипло кашлянул. — Тут арматура. Болгаркой резать надо.

В проёме возник Сергей, быстрым взглядом оценив обстановку. Он молча снял с плеча свой автомат, протянул Андрею, а затем подобрал валявшийся у ног пленного АК-74. Украинец даже не шелохнулся.

— Держи его, — Андрей отдал Сергею свой АК-74М и, пригнувшись, полез к ребёнку. — Эй, хлопче! Как тебя?

Мальчик молчал.

— Кто его сюда привёл? — спросил Андрей у сержанта.

— Звідки я знаю?

— Не один же он пришёл.

— Баба кликала. Я не бачив.

— Я здесь, — из темноты, как призрак, вышла женщина. Молодая, в грязных голубых лосинах, с лицом, испачканным в пыли. — Я… я испугалась. Когда он спускался… потом вы…

— Тащи его, — приказал Андрей, ухватившись вместе с украинским сержантом за край бетонной плиты. — Тянем на три. Раз, два…

Они напряглись. Плита, скреплённая с каркасом, сдвинулась на сантиметр, потом ещё. Женщина вцепилась в ребёнка. Мальчик беззвучно зашёлся в истерике, царапая руки о бетон, но наружу не пролезал.

— Тяни, твою мать! Тяни! — сквозь зуба прошипел Андрей, чувствуя, как горят мышцы спины.

Наконец, с режущем тьму звуком рвущейся ткани, ребёнка выдернули. Он вцепился в мать и зашёлся в беззвучном, захлёбывающемся плаче.

— Выводи, — облизнув пересохшие губы, сказал Андрей Сергею, забирая свой автомат. — Иди вперёд. Шагай.

Когда их шаги затихли на лестнице, Андрей снова навёл ствол на сержанта.

— Встать. Где оружие?

— Немає. Твой забрав.

— Встать. Руки за голову. Расстегни куртку. Похлопай себя. Попрыгай.

Сержант молча выполнил. Он расстегнул разгрузку и куртку, похлопал по бокам, по ногам, несколько раз подпрыгнул. Из-под куртки глухо звякнуло.

— Что там? Медленно.

Тот достал из внутреннего кармана два рожка, перемотанных синей изолентой. Почти пустые. Бросил к ногам Андрея.

— Всё. Лицом ко мне. На выход.

— Не піду.

— Ты что, дурак? — в голосе Андрея прорвалось раздражение. — Ты думаешь, я тебя отпущу? Руки за голову и марш!

— Не піду.

— Я тебя сейчас на месте уложу, — сказал Андрей тихо.

— Ложи. Не піду.

По лестнице спустился Марат.

— Командир, ты здесь? Серёга вывел двоих.

— Я тут. Идите, я сейчас.

— Андрей! — сверху донёсся голос Сергея, жёсткий. — Кончай там или выводи! Времени нет!

Андрей смотрел в упор на украинца. Тот смотрел в пол. Его руки слегка дрожали. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь предельной усталости.

«Не боится, — подумал Андрей с холодной ясностью. — Он просто кончился. Как патрон в рожке.»

— Как звать-то? — неожиданно для себя спросил Андрей.

Сержант поднял глаза. Удивился.

— Влад.

— Ну так вот, Влад. Последний раз. Идешь — скажу, сдался сам. Солдат регулярной армии. Отсидишь, живой будешь. Останешься — другие найдут. Тогда или пристрелят, или так изобьют, что инвалидом будешь. Понял?

Влад снова опустил голову.

— Не піду. Ненавижу вас, русня проклятая.

— И я тебя люблю, — устало бросил Андрей. — Что ж вы такие упёртые-то?

— Мой брат… — Влад заговорил тихо, монотонно, словно читал со стенгазеты. — Он был в теробороне. Не военный. Инженер. Под Дебальцево их… взяли в «котёл». Он написал смс… «Сдаёмся. Целую». Больше… я не знаю. Потом месяц… его искала мать. По моргам. Говорят… опознавать пришлось… не по лицу. По… — он замолчал, сглотнув ком. — По татуировке на рёбрах. Дракончик такой, дурацкий… с института.

В подвале повисла тишина, густая, как смоль. Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Все циничные отговорки — «у нас так не делают», «это были не наши» — застряли комом в горле. Они были бесполезны.

Андрей медленно опустил автомат. Он понял, что не сможет выстрелить. Не из жалости. А потому что это было бы бессмысленно. Как стрелять в труп.

— Жалко мне тебя, — хрипло сказал он. — Зомбированная сволочь.

Он отступил на шаг к выходу.

— Ладно. Поживи ещё. Пока наши снова не пришли. Наслаждайся.

Он быстро вышел из подвала, поднимаясь по лестнице, и ждал, что в спину ему полетит граната. Но было тихо. Только его собственное тяжёлое дыхание и гул в ушах.

Вечером, когда подвезли пайки и воду, к нему подошёл Сергей. Они курили, стоя спиной к ветру, чтобы уголь не слепил глаза в темноте. Из ближайшего полуразрушенного здания магазина доносился приглушённый смех их ребят — кто-то нашёл пачку непромокших сигарет. Этот смех звучал как из другого мира. Андрей и Сергей принадлежали сейчас другому — миру молчаливых договорённостей и невысказанных претензий.

— Я твоего хохла среди пленных не видел, — наконец сказал Сергей, не глядя на него.

— Нет его там.

— Кокнул?

— Нет.

— Отпустил? — в голосе Сергея зазвучало холодное неверие.

— Оставил.

Сергей резко обернулся, его лицо в сумерках стало жёстким.

— Ты вообще в своём уме, старлей? Это по Уставу называется «пособничество врагу». Статья, если всплывёт.

— Подавай рапорт, — отрезал Андрей, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

— Не приучен я стучать, — Сергей швырнул окурок, раздавил его каблуком. — Но если эта поехавшая крыша вылезет и подставит роту — отмазывать не буду. Я твой приказ выполнил: вывел бабу с ребёнком. Больше я ничего не знаю. И ты мне ничего не говорил. Понял?

— Понял.

Сергей не ушёл сразу. Он постоял, достал ещё одну сигарету, прикурил от своей и молча протянул Андрею. Тот взял. Это был их странный, без слов понятный ритуал. Ритуал молчаливого покрывательства. Дым смешивался в холодном воздухе.

— Я ему, твоему хохлу, — Сергей сказал, глядя на тлеющий кончик, — за те три патрона, что у него в рожках оставались, дал бы шанс. Если бы он вышел сразу. А так... — он выдохнул дым колечками. — А так он сам себе вынес приговор. Не ты. Он.

— А я — палач, который отсрочил приведение в исполнение? — горько спросил Андрей.

— Нет, — Сергей посмотрел на него прямо. — Ты — свидетель, который отказался подписать протокол. Это тоже по-своему поганое решение. Но... человечно. Вот только человечность здесь, Андрей, — он ткнул пальцем в грязную землю, — она, как этот окурок. Затоптал — и следа нет.

Он развернулся и, на ходу натягивая балаклаву, зашагал к костру, к смеху, к своим.

Утром, пока чистили оружие, к Андрею подсел Марат.

— Командир, — начал он негромко, не отрываясь от протирки затвора. — Я вчера... голубей видел. Пока мы у того подъезда стояли.

— Ну и?

— А они, понимаешь, по воронкам от «Градов» ориентируются. Раньше, наверное, по крышам, по фонтанам. А теперь — от воронки к воронке перелетают. Новая карта города у них. — Марат посмотрел на Андрея своими спокойными, немного раскосыми глазами. — Я к чему. Птицы приспособились. Мы — нет. Мы всё по старым картам воюем. Где «свои», где «чужие». А карта-то уже другая. И «свои» с «чужими» на ней... иногда в одной воронке сидят. Как тот хлопец и тот сержант вчера.

Он замолчал, дожимая патрон.

— Ты правильно сделал, что не стрелял, — вдруг четко и ясно закончил Марат. — Потому что стрелять в того, кто уже мёртв — грех. А тот сержант... он уже был мёртв. Только дышать ещё мог.

Андрей не нашёлся, что ответить. Марат встал, потянулся.

— Ладно, командир. Не кори себя. В Коране говорится: «Спасение одной жизни — что спасение всего человечества». Пусть даже это спасение — всего на пару часов. Оно всё равно на твоих весах будет.

Война не оставляла места для правильных решений. Только для менее неправильных. И от этого знания во рту стояла та же горечь, что и от дыма мариупольских пожаров — едкая, въедливая, невыводимая.

На следующий день их перебросили на другой квартал. По дороге они снова прошли мимо той самой девятиэтажки. От неё осталась только груда битого бетона и торчащая, скрюченная арматура. Сергей, шедший впереди, даже не обернулся. Андрей на секунду замедлил шаг. Его взгляд машинально выхватил из-под плит клочок жёлто-голубой ткани, раздуваемый ветром. То ли флаг, то ли просто тряпка. Он не стал всматриваться. Закурил. Потому что с моря потянуло холодным, солёным ветром, и зашагал дальше, догоняя своих.

В кармане у Сергея звенел брелок-пёс. В голове у Марата жили голуби, летающие по воронкам. А у него, Андрея, теперь жил Влад — украинский сержант с цепочкой на шее и дурацким дракончиком мёртвого брата на рёбрах памяти. Он нёс этот груз, этот стылый холод внутри, понимая, что это и есть его личная, тихая капитуляция. Он не проиграл бой. Он проиграл войну — войну внутри себя, за право остаться просто человеком.